Игорь Валерьевич Минаков Максим Дмитриевич Хорсун 
Паутина миров

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=26111991
«Игорь Минаков, Максим Хорсун. Паутина миров»: Яуза; Москва; 2017
ISBN 978-5-9909915-1-4
Аннотация

Студент Костя Лещинский с Земли и модельер То Нда Хо Гаррель с Арсианы, заброшенные в мир, где погибла высокоразвитая цивилизация, вынуждены стать пилотами боевых бронеходов, чтобы поддерживать хоть какую-то тень порядка среди множества разумных существ, так же как они похищенных с родных планет.
Новые бойцы не подозревают, что это лишь начало Пути. Ведь их судьбы брошены на кон в галактической игре, разменными фишками в которой служат целые галактики.
Лети вверх! Лети вниз! Лети вбок! Ты мертв. Ты жив. Твое путешествие начинается…

Игорь Минаков, Максим Хорсун
Паутина миров

© Минаков И. В., 2017
© Хорсун М. Д., 2017
© ООО «Яуза-каталог», 2017

* * *

А оно все выворачивается, выворачивается, выворачивается… 
Обрубок дождевого червя. Бахрома щупальцеобразных отростков в два ряда. Кожистая мембрана, натянутая до прозрачности. Желатиновая плоть. Пульсация внутренних органов. Трепет артерий, ток черной крови. 
Пришедшее из ниоткуда. Влекущее в никуда. 
Движимое вечным голодом. 
Необоримое. 
Лишенное сочувствия и страха. 
Слепое, глухое, бездумное. Только пасть, которая выворачивается, выворачивается, выворачивается… тебе навстречу. 
Тьма и свет Вселенной перемешаны в бездонном мешке желудка. 
Лети вверх. Лети вниз. Лети вбок. 
Ты мертв. Ты жив. 
Твое путешествие начинается. 

Пролог

1

Долго-долго народ оджибве живет на Черепашьем Острове. Бабушка-Паучиха, Асабикаши, заботится о своих детях – людях Земли. Но когда народ оджибве расселился по всей Америке – благослови ее бог! – Асабикаши стало трудно посещать каждую колыбель. Тогда Бабушка-Паучиха научила женщин плести волшебные паутинки для маленьких детей из ивовых прутьев, сухожилий или ниток…
Старый Том Два Ворона повертел в корявых, темных от въевшегося мазута пальцах ловец снов – паутину из суровых ниток и оленьих жил, натянутую на ивовый обруч. Натали на миг отвлеклась от ночной дороги, бросила взгляд на попутчика.
Дырявые на коленях джинсы, клетчатая рубашка нараспашку. На волосатой груди – крест из обсидиана, в руках – шаманская штуковина. Одно другому не противоречит в этом чокнутом мире. Из-под шляпы торчат седые, слипшиеся сосульками волосы. Скуластое морщинистое лицо. На крыльях крючковатого носа – голубые склеротичные сеточки.
– Посмотри, дочка: штуковина круглая, как солнце. В восьми местах крепится к обручу паутина, – палец со слоистым, поломанным ногтем скользнул по окружности ловца снов, – потому что восемь лап у Асабикаши. В середине паутины – дырочка, как у моей скво в юности, и добрые мысли пройдут сквозь эту дырочку к человеку, а злые – запутаются в паутине.
Под колесами зашуршал свежий асфальт: «Бьюик» Натали выехал на федеральное шоссе № 160. Свет фар выхватил из тьмы дорожный указатель.
«Форт-Мохаве – 60 миль».
Путь затянулся. Сначала бумажная волокита в департаменте образования Сан-Бернардино; несмотря на все договоренности, Натали долго не могла получить подписанные шефом отдела документы. Потом – поломка на пустынной трассе. Если бы не воля случая, воплотившаяся в бродячем торговце, способном к тому же ловко обращаться с гаечными ключами, то Натали пришлось бы возвращаться в город. Но теперь до резервации «Форт-Мохаве» – всего ничего. Меньше чем через час они будут на месте. А завтра – новый день, новая школа, новые дети и старые, как Вселенная, проблемы.
– Я был механиком в Рино, а теперь продаю ловцы снов по два бакса за штуку повсюду: от Вегаса до Лос-Анджелеса, и я давно понял, что именно хотят от меня услышать туристы. – Том Два Ворона поднял обруч к лицу, посмотрел сквозь переплетение нитей и сухожилий на ночную дорогу. – На самом деле это – никчемная деревяшка, дочка. Бизнес – так себе, но на сандвич и стаканчик виски старику хватает. Ты ведь тоже из наших и понимаешь, о чем речь… Индейская кровь разбавлена до прозрачности, но я все равно ощущаю в тебе дух полноводной Колорадо.
На востоке полыхнула зарница. Ветер донес приглушенное ворчание, похожее на отголосок далекого грома. Натали невольно стиснула руль крепче. На мгновение ей показалось, что шины «Бьюика» оторвались от дороги.
– О-о, – протянул Том. – Опять рвануло, чтобы им пусто было!
– Атомные испытания? – испуганно спросила Натали.
– Они самые. Привыкай, дочь. Пока Советы живы, будет греметь и днями и ночами.
Натали покачала головой.
– Это выглядит такой бессмыслицей, дедушка. Ведь мы с русскими были союзниками, а теперь тратим кучу денег, чтобы сотрясать пустыню в центре собственной страны. Видит бог, наши доллары можно было потратить с большей пользой…
Говоря это, она думала о нищете и антисанитарии, которые царили в индейских резервациях, о безграмотных, плохо одетых и чем попало накормленных детях, которым она завтра начнет преподавать основы основ: арифметику и письмо.
Том Два Ворона хмыкнул, затем пробурчал, глядя на свое отражение в боковом стекле.
– Оба моих сына погибли на Эльбе. Русские, немцы, французы, англичане… – Его темные пальцы ощупывали ивовый обруч, точно искали в древесине изъян. – Не придумал еще Господь кары, которой достойны те, кто развязал войну, и те, кто нагрел на ней руки… Зато ее изобрел дядя Сэм…
Он повернулся к Натали и посмотрел на девушку сквозь отверстие в «паутине».
– Соболезную вам, – быстро сказала Натали, понимая, что следует сменить тему. Похоже, у старого индейца была своя трактовка событий Второй мировой, и Натали меньше всего желала тратить силы на спор. Она вообще предпочла бы проделать остаток пути в молчании. Натали дьявольски устала, а еще она постоянно ощущала запах собственного пота, и это лишало ее остатков расположения духа.
«Бьюик» осветили фары догоняющей машины. Послышался бычий рев клаксона. Натали прижалась к обочине. Мимо пронеслась колонна крытых брезентом армейских грузовиков.
– Краснокожий – вовсе не означает «красный», – продолжил Том. – Но комитет по расследованию антиамериканской деятельности спрашивает с нашего брата строго. Тебе еще не приходилось сталкиваться с агентами комитета, нет? Что ж, придется. Держи ухо востро, дочка, и не вспоминай былые союзы. О! – Старик ткнул пальцем в лобовое стекло. – Заправка Контуженного, значит, еще немного, и мы – на землях мохаве.
Натали молча кивнула.
И вот на обочине мелькнул столб с табличкой, извещающей, что они возле границы резервации. От шоссе ответвлялась мощенная щебнем ухабистая дорога. Натали крутанула руль. Потянулись обочины, заросшие выгоревшей полынью в человеческий рост.
– Мохаве придают большое значение сновидениям, – неожиданно сообщил Том Два Ворона. – Имей это в виду.
– Я не первый год работаю в резервациях, – ответила Натали. – Я умею уважать местные нравы.
Том снова поднес ловец сновидений к лицу и посмотрел сквозь «паутину» на дорогу. За стеной полыни виднелось электрическое сияние: уличное освещение – почти роскошь для поселка индейцев. Неоновые проблески намекали на существование нескольких лавок, бара и мотеля. Натали вытерла со лба пот. Невольно представилось, как она заходит в душевую, поворачивает скрипучий кран, затем подставляет горячее и пыльное тело прохладным струям.
Скорее бы уже, черт!..
– Девка, стой! – не отнимая деревяшку от лица, рявкнул вдруг старик. – Клянусь богом, что-то тут не так…
Натали не хотелось ни с того ни с сего останавливаться на въезде в поселок, когда лишь полмили отделяли ее от мотеля. Она проехала еще футов четыреста, затем все-таки ударила по тормозам. Совсем рядом – протяни руку и достанешь – сияли окнами жилые дома: неказистые, с фанерными стенами. Чуть правее находилась стоянка для трейлеров. Слева громоздилась цистерна, выступая скругленной вершиной над крышей продуктового магазина.
– Что? – раздраженно спросила Натали, повернувшись к попутчику. – Желаете выйти здесь?
Но Том Два Ворона уже выскользнул из салона, оставив дверцу открытой. Он побежал вперед, семеня короткими ножками в пляжных шлепанцах, пронесся перед капотом, скрылся в тени и там запричитал на языке мохаве.
Натали решила, будто у Тома Два Ворона приступ или что-то в этом роде. Бросать людей в беде было не в ее правилах, поэтому она решительно вышла из машины и направилась к старику.
Тьма была гулкой, мелко клубящейся, гранулированной. Круги света под уличными фонарями походили на галактики, отделенные друг от друга непреодолимым барьером из темной пустоты.
Тьма ныла в ушах, точно туча москитов. Этот навязчивый, омерзительный писк оглушал, и могло показаться, будто из него состоит весь мир вне салона «Бьюика». Из него и из ритмичных всхлипов, похожих на звук работающей помпы.
Натали оглянулась. То, что она приняла сначала за цистерну, содрогалось, словно пораженное аритмией сердце. Колыхалась бахрома мясистых отростков. Влажно отблескивающие в свете фар «Бьюика» сети – то ли кишки, то ли сухожилия – оплетали двускатную крышу магазина и стелились в проулке. На стенах, заборах, на хилых кустарниках и дороге серебрилась слизь, точно иней.
Ловец снов упал к ногам Тома Два Ворона. Старый индеец содрал шляпу, взлохматил длинные волосы. Затем приосанился и зашагал в сторону «цистерны».
Натали охватили сомнения. Она оглянулась на «Бьюик», который не стоило оставлять открытым. Но сомнения длились недолго, точно что-то отсекло колебания и вообще лишние мысли. Длинноногая Натали кинулась за попутчиком вдогонку.
В мелко клубящуюся тьму. Навстречу москитному писку и утробным всхлипам.
А оно все выворачивалось, выворачивалось, выворачивалось…

2

Ласкова волна. Гладит бока и брюхо, подобно нежному материнскому плавнику. Погружаюсь в воду по глаза и наблюдаю, как на бирюзовом небе появляются белые клочки облаков и как снова растворяются в синеве. Непрерывна и случайна череда рождений и смертей, небо отражает жизнь народа кхару так же, как море отражает ход огненного круга.
Горизонт теряется в паркой дымке. Непонятно, где заканчивается море и начинается небо. Ясно только, что кхару живут в море, а змеекрылы и огненный круг – в небе.
Мир Ша-Даара безбрежен. Только вода на все стороны света. Вода синяя, вода зеленая, вода желтая, вода белая. Вода, отравленная донными вулканами, вода, которая из-за водорослей густа, как слизь, покрывающая мою кожу. Вода здоровая, вода больная, вода обыкновенная или вода чудесная.
О том, что такое «берег» и «земля», мы узнали от пальцеруких, живущих на плавучих растениях. На Ша-Дааре нет берега или земли. На землю больше всего похожи льдины белых вод. Похожи, но и только.
Срываюсь с поверхности, плыву на глубину и догоняю клейкохвостку. Проглатываю ее живьем и наслаждаюсь трепетом добычи в просторном желудке.
Выныриваю и вижу, что горизонт разорван темным пятном. Что-то плывет, неуклюже раскачиваясь на волнах, в мою сторону.
Плот.
Плот – тоже слово пальцеруких. Так они называют связанные вместе стебли плавуна.
Пеня хвостом воду, спешу навстречу.
Давно не встречал пальцеруких. Я бы не прочь послушать, как они рассказывают истории. Пальцерукие знают много удивительного. Их слова могут показаться излишне сложными или даже лишенными смысла. Но стоит только задуматься, и туманное станет ясным. Народ кхару думает все меньше и меньше. Мы живем одиноким дрейфом и подводной охотой; для того и для другого не нужно много мыслей. И истории пальцеруких помогают народу кхару отсрочить сон разума.
Может, на плоту есть кто-то живой?
Пальцерукий лежит ничком на стеблях и смотрит в небо, как делал и я какое-то время назад. Он пытается отогнать тонкой рукой грызух, что кружатся над его лицом и грудью.
Сначала я привлекаю внимание пальцерукого пением, затем бью ластом по воде так, чтобы сверкающие в сиянии огненного круга капли окатили его с головы до ног.
Пихаю хлипкий плот в бок и прошу: «Расскажи!» Подныриваю под плот, оказываюсь с другой стороны, снова толкаю плот и повторяю свою просьбу.
Пальцерукий приподнимается на локтях, глядит на меня.
«Я умираю! – шепчет он. – Какие еще рассказы!»
В досаде погружаюсь на глубину; вонзаюсь в воду, как врезаются клыки в плоть добычи. Когда прохлада нижних течений остужает мне голову, я спешу на поверхность.
«Чем тебе помочь?» – интересуюсь у пальцерукого.
«Добудь воды!»
Это так, на Ша-Дарре, где океан – от края до края, самая большая ценность – вода. Но не простая, а чудесная: та, что льется с пасмурных небес в непогоду. Еще она есть в стеблях зеленых плавунов. Но у меня такой нет, и нигде поблизости ее не найти. Я с сожалением качаю головой.
«Болтливая рыба, – обращается ко мне пальцерукий. – Слушай сюда. Севернее я видел колонии плавунов. Подтолкни мое корыто! Всего день пути… Не дай сдохнуть! А я за это расскажу столько историй, сколько тебе ни один фраер на Ша-Дааре не наплетет!»
Недоверчиво баламучу хвостом воду. Дел неотложных у меня нет, и решительно все равно, в какую сторону плыть.
«По рукам!» – говорю ритуальные слова пальцеруких.
Затем упираюсь в плот плечом. Толкаю против течения.

3

Валерка докурил сигарету и швырнул ее в мокрую от вечерней росы траву. Несколько мгновений окурок еще тлел в темноте, а потом с коротким шипением погас.
– Чего бычками швыряешься! – пробурчал Костик. – Пацанов отучаем, а сами…
– Ты мне зубы не заговаривай, – с ленцой отозвался Валерка. – Пойдешь сейчас на кладбище или бздишь?
– Детский сад…
– Значит, бздишь.
– Да пошел ты!
– В общем, так, братан, – как ни в чем не бывало продолжал Валерка. – Там в ограде дырка, ты ее легко найдешь, тропинка ведет прямо к ней… Значит, через дырку и дуй к склепу. На могильной плите мы с Лоркой бутылку из-под «Мартини» оставили. Принесешь ее мне, понял?
– Понял, – мрачно откликнулся Костик.
– Принесешь, значит, не бздун.
– Хрен с тобой, принесу!
– О, это по-пацански! – Валерка покровительственно похлопал младшего вожатого по плечу. – Ступай, герой! Жду с победой… А я… – Старший вожатый зевнул. – К Лорке пойду… зябко что-то…
Он нырнул в дом. Стукнула рама, затянутая противокомариной сеткой. Костик остался в одиночестве.
«Почему это Смирнов всегда берет меня на слабо?..» – подумал он горестно.
Валерка нравился девчонкам. Рослый накачанный блондин, наглый, как танк, и обаятельный, как Джонни Депп. Он любил прикалываться над чернявым невысоким Костиком, который при виде Валеркиной подружки, медсестры Лариски Емельяновой, мучительно краснел и заикался. Не то чтобы Лорка ему нравилась, но от ее пышного тела веяло такой женской притягательностью, что не реагировать на нее было невозможно. Валерка это быстро просек и стал пользоваться, придумывая Костику все более каверзные испытания и недвусмысленно намекая, что Лорка не любит маменькиных сыночков и бздунов.
Зубчатая стена Клетинского бора чернела на фоне серебристо-белого ночного неба. Ухал филин. От реки несло промозглой сыростью. Зудели комары. Смутно белела тропинка, которую любознательные пионеры протоптали к кладбищу. И пионеров-то давно нет. И лагерь «Салют» называется просто – детским и оздоровительным. А тропинка осталась. И вот теперь ему, Костику, студенту-второкурснику, предстояло отправиться туда, куда бегают по ночам разве что глуповатые пятиклассники. Единым духом одолеть полкилометра. Протиснуться между ржавыми прутьями. Отыскать склеп и забрать эту дурацкую бутылку.
«Отдам и скажу, чтобы засунул ее себе куда поглубже!..» – решил Костик, спрыгивая с крыльца.
Штанины джинсов промокли мгновенно, но кроссовки были хорошие, им роса не страшна. Костик мчался едва ли не вприпрыжку. Вспомнилось детство. Такой же лагерь. Страшилки, которые рассказывали пацаны после отбоя. Сладковатая жуть и тайное желание проверить себя. Но рядом с лагерем «Лазурный берег», где Костик проводил летние каникулы, не было кладбища. Там все было по высшему разряду, как и положено в заведении для детей состоятельных родителей. Костик и сейчас бы не парился в этом совковом «Салюте», да времена изменились. Папик разорился в кризис две тысячи восьмого и не мог больше замолвить словечко перед ректором педунивера, куда Костику пришлось поступать своими силами, без протекции. И тем более ничто не мешало отправить сынка бывшего владельца торговой сети на практику в бюджетный детский лагерь на берегу Нутромы.
Кладбищенская ограда рассекала лес ржавым редкоколом. Три прута, как раз над тропинкой, были отогнуты. Костик протиснулся, стукнувшись макушкой о верхнюю перекладину. На кладбище стояла тишина. Это было странно, ведь бор по ту сторону ограды шумел и гнулся под ветром. Сразу вспомнились все страшилки, слышанные в детстве, все пересмотренные ужастики. Костик повернул было назад, к пролому, но кто-то голосом Валерки насмешливо шепнул ему в ухо: «Принесешь, значит, не бздун…» И Костик остался. Не глядя на белесые от времени деревянные кресты, спотыкаясь о просевшие холмики, не обращая внимания на зловещую тишину, он зашагал к склепу. Кладбище раскинулось на холме, деревья здесь росли редко, а немеркнущее июньское небо давало больше света, чем в лесу, поэтому Костик почти сразу заметил угловатую крышу склепа.
Теперь оставались сущие пустяки. Дойти до склепа, в котором давно ничего не было, кроме прошлогодних листьев, пивных жестянок, использованных прокладок и презиков, взять бутылку, и назад. И лучше всего – по-быстрому. Костик единым духом преодолел расстояние, оставшееся до склепа, рванул на себя хлипкую деревянную дверь, чудом держащуюся на петлях, и отпрянул…
Ни листьев, ни презиков, ни жестянок – весь склеп занимала влажная, тошнотворно пульсирующая масса. Костик остолбенело взирал на непонятную дрянь, вцепившись в ручку двери.
«Пропала бутылка… Смирнов ни за что не поверит…» – это была единственная связная мысль, которая вертелась у него в голове.
Розовая гадость словно почувствовала присутствие младшего вожатого. Она выбросила истекающие слизью отростки и вдруг неуловимо и страшно вывернулась наизнанку.
Спроси Костика: как это – вывернулась? Где у нее изнанка? Он ответить бы не смог. Просто почувствовал – выворачивается, мразь. А потом – опять и опять. И каждый такой «выверт» сопровождался волнами невыносимой вони. И, как ни дико, вонь эта вовсе не оттолкнула второкурсника Костю. Наоборот, – забыв обо всем, он, будто загипнотизированный, шагнул неведомой твари навстречу.

Глава первая. Чертово Коромысло. Гвардеец Корсиканца

1

Хитники отступили, оставив на Крысином пустыре полтора десятка ранеными и убитыми. Сухая трава горела, бриз раздувал пожар.
Лещинский направил бронеход сквозь дым и жаркое марево. С виду громоздкий трехногий механизм с вынесенными на пилоны огнеметами и скорострельными излучателями переместился, мерно ступая сегментированными лапами, на середину пустыря.
– Это Мак. Я собираюсь выйти, – объявил Лещинский по рации. – Что неприятель?
В шлемофоне раздался голос Полынина:
– Мак, это Тюльпан. Хитники бегут на северо-восток, предположительно – в Грязный порт. Расстояние увеличивается. Проведу до буферной зоны, чтобы быть уверенным.
– Понял, Тюльпан, – отозвался Лещинский. Камера заднего вида выхватила силуэт второго бронехода. Это Гаррель подтянулся ближе, чтобы в случае чего прикрыть товарища. – Открываю кабину.
Лещинский расстегнул ремни, отодвинул в сторону пульт, разблокировал замки. Загудели сервомеханизмы, поднимающие «фонарь» над корпусом боевой машины.
Почему-то вспомнилось, как жгут листву в осеннем парке. Над тропинками, над полянами, между морщинистыми стволами деревьев висит белесая мгла: коктейль из дыма и тумана. Пахнет пряно и горько. И солнце – словно серебряный кругляш над оскудевшими кронами…
Гнать эти мысли. Поганой метлой – гнать!
Выбраться из кресла. Встать на подножку. Спрыгнуть на землю.
Вдали гудели турбины флаера Полынина, Тюльпан провожал хитников, следуя за ними на километровой высоте. Бронеход Гарреля тяжело топтался вдоль границы пустыря, на каждый его шаг замусоренная земля отзывалась дрожью.
– Мак, со стороны Канавы идут ополченцы, – раздался в шлемофоне голос Гарреля.
– Пусть идут, – пробурчал Лещинский. – Это их добыча…
Он вытащил из нагрудного кармана трубку, вырезанную из корня жгучей осины.
Темно-вишневое, отполированное тысячами прикосновений неказистое изделие напоминало пальцы Аркадия Семеновича – узловатые и почерневшие. Профессор Сахарнов наловчился работать с древесиной, к которой другие и подступиться боялись. Не от хорошей жизни пришлось освоить старику ремесло резчика по дереву. На говорливом базаре близ Чумного городища поделки бывшего декана философского факультета МГУ пользовались небольшим, но устойчивым спросом.
Лещинский пососал пустую трубку – табака все равно не было – и тут же вынул ее изо рта. Показалось, что над грудой битого кирпича блеснул зрачок оптического прицела. Гаррель, как всегда, отреагировал быстрее. Огненная струя хлестнула по развалинам. Повеяло смрадом горелого мяса.
Значит, не показалось…
– Спасибо, браза!
В ответ раздалось хриплое уханье, означающее у арсианцев довольный смех.
Лещинский включил камеру, закрепленную на плече, и, похрустывая высохшей травой, направился туда, где чернели тела хитников. Нужно было успеть все задокументировать, пока не нагрянули ополченцы. Только больному воображению Корсиканца толпа полуживотных, вооруженных чем ни попадя, могла представляться армией добровольцев. Грязный сброд. И люди, и чужаки. Одинаково голодные, злые, как черти, и беспощадные, как упыри.
Он наклонился над первым трупом. Выстрелом излучателя хитнику снесло голову, но было ясно, что это – человек. Обыкновенный деревенский мужичок-боровичок. Ватник и разбитые кирзачи. Пальцы, желтые от махорки, все еще сжимали цевье помпового ружья.
Занесло же тебя, Федя или Петя, за тридевять земель…
Плоский череп, вытянутые клювом челюсти, пленка третьего века. Ноги коленями назад. Маленькие трехпалые руки, судорожно прижатые к килеобразной грудине. Существо, которое валялось неподалеку от мужичка, было рептилией. Лещинский никогда прежде не встречал разумных ящеров, хотя слухами о них полнился город, чудовищным спрутом раскинувшийся на полконтинента.
Переступив через хвост рептилоида, Лещинский подошел к следующему трупу. Камера на плече гвардейца бесстрастно фиксировала потери противника.
Третий хитник оказался земляком Гарреля.
Лещинский смотрел в безмятежное, длинное лицо мертвеца, на вызолоченные роговые выросты на скулах, и не мог отделаться от ощущения, что это и есть Орхо Со Нон Наррель, высокородный владетель… и кто-то там еще. Разобраться в сословной структуре арсианского общества мог бы, пожалуй, только профессор Сахарнов. Да и то, если бы сидел у себя на кафедре, а не между лавкой скобяных изделий и лупарней бабы Зои.
Что ни говори, а чужаки все на одно лицо…
– Сирень, здесь один из ваших. Не знаешь такого, браза? – Лещинский склонился над мертвым арсианцем.
– Млять! – совсем по-человечески ругнулся Гаррель. – Ну все, с Корсиканца – простава. Догадываешься, Мак, кого мы завалили?
– Есть версии, – отозвался Лещинский.
Что ж, выходит, он не ошибся. Сегодня под заградительный огонь излучателей попал командир самого лихого и безбашенного бандформирования побережья. Высокородный владетель… и что-то там еще.
Это на Арсиане покойный Орхо Со Нон Наррель чем-то высокородно владел, носил тогу с алым кантом и заседал в палате лордов. Здесь же он стал главарем хитников: своры налетчиков, убийц и террористов, не желающих жить по законам Корсиканца. Да и ни по чьим другим законам, включая божеские.
Здесь все поменяли маски. Вынужденно, с болью, с кровью и содранной кожей.
Профессор Сахарнов выменивает на деревянные игрушки еду и обноски. Модельер То Нда Хо Гаррель управляет бронеходом и выжигает хитников, дерзнувших пересечь условную границу скороспелого государства Корсиканца. Бывший студент педунивера Костя Лещинский тоже водит боевую машину чужаков и ловит недовольных режимом в перекрестье прицела.
Сам же Корсиканец был то ли копом, то ли налоговиком; новоиспеченный диктатор оградил свою земную биографию завесой нарочитой таинственности. Пока он обеспечивал людей защитой, кровом и едой, никого его прошлое не волновало. Скрытничает, рассказывает сказки – значит, есть на то причины. А если кто-то вздумает совать нос куда не следует, за Корсиканца – гвардия. За Корсиканца – ополченцы. За Корсиканца – все люди и нелюди, живущие от Чумного городища до Парка, от Забора до Космодрома.
– Отойди, Мак, – проскрипел в наушниках голос Гарреля. – Высокородного владетеля надлежит хоронить с почестями.
– Работай, Сирень, – отозвался Лещинский. – Я – дальше.
Он поспешно отошел от трупа арсианского лорда. Зашипел огнемет бронехода – Гаррель дал на форсунки полную мощность, спину Лещинского окатило жаром.
Неожиданно пришел в себя карлик-нген. Тот самый хитник, который прятался за грудой битого кирпича, где его и поджарил Гаррель. Нген заперхал, забил по земле обгоревшими ручками-ножками. Лещинский склонился над ним, ощущая тошноту: сильно уж досталось недомерку, человек или арсианец с такими ожогами давно бы отправился на тот свет.
– …кара с неба на наши-ваши голова… – прохрипел карлик. – Шло сказаться Корсиканцу… Долбаные уроды, зачем оно палить?..
Слова карлика заинтересовали Лещинского.
– Что сказать? Зачем вашу шайку сюда принесло? – торопливо спросил он.
Карлик облизнул растрескавшимся языком покрытые волдырями губы, а затем быстро-быстро затараторил на языке нгенов. Лещинский чертыхнулся, но раненого прерывать не стал: он надеялся, что толмачи Корсиканца смогут разобрать слова на записи, которую продолжала вести камера. К тому же коротышка мог отключиться в любой момент, пусть говорит, пока говорится…
Тирада нгена оборвалась, агония заставила карлика выгнуться дугой так, что затрещали кости. Лещинский попятился: с этого взять больше было нечего. Кто там еще остался?
Птичник – долговязое голенастое создание, похожее на скудно оперенного пингвина, – был пронзен ржавой арматурой и вызывал неуместные ассоциации с шашлыком, которого Лещинский не ел уже черт знает сколько времени. Гвардеец сплюнул и пошел дальше.
Живых больше не было.
Люди, арсианцы, нгены, рептилоиды, птичники – не имело значения. В хитники рекрутировалось разное отребье: гангстеры, уголовники всех мастей и со всех краев. Они брали, что плохо лежит. Отнимали у невольных колонистов самое необходимое, то малое, что удавалось добыть среди руин. Хитников ненавидели и боялись, но ненавидели все-таки больше. И Лещинский не испытывал угрызений совести, глядя на скорчившиеся от адского жара тела.
– Ополченцы, Мак! – предупредил Гаррель.
– Понял тебя, Сирень.
Перепрыгивая через трупы, Лещинский направился к своему бронеходу.
Крысиный пустырь ожил, зашевелился. Ополченцы валили нестройной толпой, с гиканьем и прибаутками на разных языках. Предвкушали.
Мешать им не стоило.
Лещинский взобрался в кабину, устроился в кресле, взялся за рычаги управления.
Не стесняясь присутствия гвардейцев, ополченцы деловито мародерствовали, грабя мертвецов. Находились любители запечатлеть это славное деяние. Водрузить ногу на труп врага. Щербато улыбнуться в объектив старенького цифрового фотоаппарата. И снова – грабить.
У Лещинского это зрелище вызывало нервный тик. Гопники ему осточертели еще дома, но там у него не было под рукой бронехода. Пальцы невольно сжались на гашетке бортового излучателя.
– Мак, Сирень, – взволнованно заговорил Полынин. – Наблюдаю горячий торнадо. Направление юг – запад.
Мысленно поблагодарив друга, Лещинский отпустил гашетку, притянул «фонарь». Звонко щелкнули замки. Завыли, разогреваясь, турбины. С лязганьем переступили металлические лапы.
– Уходим, Мак!
Бронеход Гарреля двинулся к окраине пустыря, но Лещинский медлил.
С горячими торнадо не шутят. Словно пламенный перст вонзается в городские кварталы, вычерчивая прихотливую кривую, уничтожая все, что попадается на пути – живое и неживое. Это орбитальная мазерная установка, некогда точно ориентированная на зеркала приемных станций Солнечного залива, из-за гравитационных возмущений теряет настройку и начинает хлестать по жилому поясу. Луч мазера не толще вязальной спицы, но раскаленный воздух завивается вокруг него исполинским вихрем, сметая обветшалые городские постройки и жалкие лачуги беднейших из подданных Корсиканца.
Лещинский включил «матюгальник».
– Ополченцы, внимание! – объявил он. – Приближается горячий торнадо! Немедленно расходитесь!
Ополченцы нехотя оторвались от излюбленного занятия. Они озирались, почесывались и хлопали зенками. Те, кто успел нагрузиться трофеями, потянулись к Чумному городищу, отделенному от Крысиного пустыря мелководным проливом, который именовался Канавой.
Первые порывы ветра – предвестники горячего торнадо – подхватили мусор, хлопья сажи закружились черной метелью. И это проняло остальных. Мародеры подхватились, ринулись кто куда, отпихивая друг дружку. Самые сообразительные попытались ухватиться за ходовое шасси бронехода, и Лещинскому пришлось покрутить турелями излучателей для острастки.
Ветер крепчал. Ухудшилась видимость. Лещинский зажег фары и двинулся вслед за бронеходом Гарреля, силуэт которого маячил в трехстах метрах впереди.
– Мак, Сирень! – донесся сквозь нарастающий треск помех голос Тюльпана. – Машина плохо слушается. Ухожу на базу!
– Счастливо, Герка! – прокричал Лещинский, стискивая рубчатые рукояти рычагов.
Пересекая относительно ровные места, перебираясь через завалы, перепрыгивая ямы, вздрагивая на ходу, многотонная боевая машина мчалась через пустырь. Снаружи царила непроглядная мгла. Лучи фар освещали лишь мусорную кутерьму. Приходилось полагаться на радар, но и он врал. Бронеход едва не наткнулся на опору разрушенного магистрального волновода. В эфире трещало и завывало. Лещинский потерял всякое представление о направлении движения. Стало ясно, что до базы ему не добраться.
Лещинский остановил машину. Судя по приборам, бронеход отшагал три километра. И если учесть, что волновод он миновал минут десять назад, значит, вскоре должна была показаться Канава. Если спуститься к воде, под защиту гранитных откосов набережной, появится шанс пересидеть бурю.
В кабине бронехода было темно, только матово светился приборный дисплей. Поэтому серебристое сияние, проникшее через стекло «фонаря», показалось Лещинскому ослепительно ярким.
Пламенный перст приближался. Оранжево-черный вихрь обвивался вокруг раскаленной струны.
Лещинский медленно потянул рычаги на себя. Как ни странно, всеуничтожающий луч помог ему. На взбудораженную гладь пролива легла огнистая дорожка. Выключив фары, Лещинский смог различить проломы в парапете набережной и лестницу, плавно спускающуюся к воде. Короткими рывками, балансируя на трех лапах, бронеход придвинулся к лестнице. Теперь все зависело от водительского искусства Лещинского. Малейшая ошибка и…
Ошибка не понадобилась. Едва бронеход нащупал передним шасси первую ступеньку, что-то со страшной силой ударило по корпусу сзади. Тяжелая боевая машина потеряла равновесие и опрокинулась, беспомощно взмахнув раскоряченными лапами. Огненный шквал – смесь энергии, дыма и водяного пара – вспахал набережную всего в нескольких метрах от поверженного бронехода и покатился дальше.

2

Корсиканец видел Корсику разве что по телевизору или на фото в туристических проспектах.
Он был ньюйоркцем русского происхождения, звали его Фредом Вельяновым. Корсиканец говорил на нескольких языках, включая языки чужаков, а когда в гневе ему не хватало слов, то бил собеседника без замаха маленьким острым кулачком точно в солнечное сплетение.
Поначалу Корсиканца называли Наполеоном, но поскольку намек на несоответствие роста величине амбиций был слишком толстым, а авторитет лидера не позволял уже зубоскалить открыто, постепенно в обиход вошло второе, более обтекаемое прозвище.
Корсиканец был коренастым лысоватым человеком сорока с лишним лет с невыразительным, незапоминающимся лицом, широченной шеей тяжелоатлета и длинными, почти до колен, жилистыми руками, пальцы на которых почти всегда были сжаты в предвкушении драки.
Не гоняясь за роскошью, Корсиканец обычно носил полевой комбез цвета хаки с кобурой на поясе. Из кобуры торчала посеребренная рукоять армейской «беретты».
– Что мы имеем? – прогудел он ровным тоном. – А имеем мы один выведенный из строя бронеход и одного выжившего гвардейца. Можно сказать, легко отделались.
Лещинский, Полынов и Гаррель стояли перед Корсиканцем навытяжку. Они не знали, что такое муштра, но все как-то получалось само собою. Недаром из сотен желающих оказаться в гвардии Корсиканец отобрал по ведомым лишь ему признакам три дюжины таких молодцов, как они.
Сам же Корсиканец сидел, скрестив на груди руки, на краешке заваленного бумагами стола. Завибрировал один из телефонов и плавно поднялся в воздух. Вельянов бросил взгляд на мерцающий дисплей и отменил вызов, прижав указательным пальцем терминал к стопке бумаг.
– Фред, в меня всадили противотанковую, – сообщил Лещинский, поскольку понял, что Корсиканец ждет от него объяснений. – Дождались, когда машина окажется в неустойчивом положении, и приложили из РПГ. Какой-то хитник или просто местная сволочь и вредитель.
Корсиканец перевел взгляд на Гарреля.
– Я потерял Костю, – пробубнил тот, удрученно глядя на плохо застиранное кровавое пятно на ковре. – Видимость была – метра три, не больше. Радар ослеп, связь накрылась.
– Поддержку с воздуха оказать не мог, – в свою очередь покаялся Полынов. – Остался бы я в небе, недосчитались бы и флаера.
Корсиканец поджал губы и несколько раз кивнул.
– Формально претензий к вашему подразделению быть не может, – он поморщился. – Горячее торнадо, как воля божья – неотвратимо и непредсказуемо, ничего с ним не поделаешь. Но, черт возьми, потеря бронехода – это брешь в обороне. Пять машин были на ходу, так? Одна с самого начала барахлила, я перевел ее в резерв. Одну мы потеряли в первом же бою: тогда мы были совсем желторотыми, и нам нужно было научиться воевать. И вот теперь – минус еще бронеход. Получается, оставшаяся пара должна находиться на боевом дежурстве круглосуточно, так, что ли?
Не дождавшись ответа, Корсиканец продолжил:
– Наподдам под зад инженерам, пусть приводят в порядок резервный бронеход. Но вы ведь знаете этих нытиков, заладят свое: «техника чужих то… техника чужих се…» Пострелял бы дармоедов, и сам бы все сделал. Костефан! – Корсиканец сурово поглядел на Лещинского. – Тебя, дружбанчик, я наказать обязан. Ну-ну, не дергай глазом, я сделаю это аккуратно… – Он кисло усмехнулся. – Откомандирую тебя на недельку к Данеляну в «колбасный цех». Пара крепких рук там всегда пригодится. Что Данелян скажет, то и будешь делать, понял?
– Понял, Фред! – с готовностью отозвался Лещинский. В «колбасном цеху», конечно, что в авгиевых конюшнях. И еще осаждающие завод попрошайки и воришки… Но Корсиканец был волен наказать проштрафившегося гвардейца как ему заблагорассудится. Поэтому стоило поскорее исчезнуть с глаз долой и приступить к работе, на которую расщедрится Данелян. Данелян, кстати, не идиот. Он не станет приказывать гвардейцу кидать лопатой дерьмо.
– Ладно. Ты, – кивок в сторону Лещинского, – дуй в «колбасный цех». Прочий гербарий, – скупой жест, точно Корсиканец стеснялся обезьяньей длины своих рук, – свободен, служите дальше. Я потом подумаю, как подкорректировать состав патрулей и график.
Гвардейцы гуськом направились к выходу. Лишь оказавшись во дворе Управления Колонией, окруженном укропными деревьями, они смогли перевести дух. Лещинский сунул в губы пустую трубку, Полынов меленько перекрестился, а Гаррель вышел на солнце, и, обратив к красно-оранжевому диску нечеловеческую физиономию, что-то быстро прошептал.
Над зданием Управления – кособоким цилиндром из железа и бетона, увитым местным золотистым плющом – пролетел флаер, и Лещинский с Полыновым тоже задрали головы.
– Шурик почапал, – зажмурив один глаз, прокомментировал Полынов. – Будет с кем перекинуться в преферанс.
Взгляд Лещинского скользнул по потрепанной летающей машине, устремился выше. Небо этого мира по-прежнему действовало на него гипнотически.
Дуга Кольца, прозванная Чертовым Коромыслом, соединяет восток с западом. Днем оно похоже на лезвие сабли. На закате дуга наливается красным, словно кто-то успел обагрить саблю кровью. А ночью Кольцо сверкает пепельным серебром отраженного света. Когда над горизонтом восходят обе луны, Коромысло затмевает их по очереди. Становится видно, что дуга не сплошная, а состоит из множества тоненьких полуколечек, концентрически вложенных одно в другое и вращающихся с разной скоростью: те, что ближе к поверхности планеты – быстрее, те, что дальше – медленнее. Правда, разглядеть это вращение можно лишь в сильный бинокль. Лещинский, бывало, часами следил, как текут серебристые дугообразные струйки над темными изломами городских крыш, и не в силах был отвести глаз. Сейчас солнце приближалось к внешнему краю Кольца. Вот-вот должно было начаться Полосатое затмение.
– Ладно, други, – сказал Полынов. – Кто куда, а я к Никитичне. У нее, говорят, свежие стрекозки появились. Они, понятно, сейчас ни на что не годны, но в перспективе…
Гвардейцы заржали.
– Чего ржете? – обиделся Полынов. – По штатному расписанию на мне инструктаж новичков по правилам безопасности!
– Откуда стрекозки-то взялись? – осведомился Лещинский.
– Вчерашним торнадо принесло.
– Как это?
– А-а, – отмахнулся Полынов. – У него вот спроси. Пошел я.
Пилот ткнул кулаком в спину неподвижного, как изваяние, Гарреля, и нырнул в тень укропных деревьев.
– Фаги любят бурю, – произнес Гаррель, не оборачиваясь. – Ребята говорят, вчера у завода проклюнулся. Полчаса выворачивался… Выплюнул партию девок, засосал трех побирушек…
То Нда Хо Гаррель осекся. Стиснул до хруста правую пятерню, словно раздавил что-то.
Лещинский его понимал. У него тоже от воспоминаний о фаге челюсти сводило. Чувство запоздалой ярости и обиды нахлынуло тяжелой волной. Ты живешь своей жизнью, строишь планы на будущее, стремишься к чему-то, и вдруг на твоем пути появляется этакая розовая с муаром, покрытая слизью гадость, которая выворачивается тебе навстречу, будто желудок морской звезды, обступает со всех сторон, душит невыразимой вонью, от которой мутится рассудок. И ты вместо того, чтобы бежать без оглядки, покорно плетешься ей навстречу. Ни дать ни взять – зомби. А потом, полуослепший, почти бездыханный, вываливаешься непонятно где. На другой планете! Нормально, да? Безоружный, как попало одетый, ничего не понимающий, обреченный.
Лещинскому повезло. Почти сразу на него наткнулся Гаррель. Высокий, костлявый, с горящими желтыми зрачками, одетый в черную, развевающуюся на ветру хламиду, – он, как демон, налетел на шайку грязных уродов, которые окружили еле живого студента. Сквозь мутную пелену перед глазами Лещинский едва различал, что происходит. Мелькала, словно воронье крыло, хламида странного незнакомца, в горячем пыльном воздухе стоял мат-перемат и проклятия на незнакомых москвичу языках. Потом – крики боли. Топот убегающих. И все стихло. Когда муть развеялась, Лещинский увидел одинокую фигуру костлявого: тот с надменным видом опирался на увесистую сучковатую дубину. Так состоялось знакомство бывшего студента Кости Лещинского с бывшим модельером То Нда Хо Гаррелем.
– Пойду служить, – сказал Гаррель. – Удачи тебе, браза. Данеляну намекни: будет обижать гвардию, не сможет ходить в лупарню. Незачем будет.
Арсианец подмигнул Лещинскому и разразился хриплым уханьем.
Лещинский поплелся отбывать наказание.
Вовсе не резиденция Корсиканца – сердце Колонии. Сердце Колонии – завод. Для чего он был построен аборигенами, никто не знал, да и не интересовался. Главное, что завод производил пищу. Биомассу коричневатого цвета, по виду напоминающую сырокопченую колбасу, по запаху – сельдерей, а по вкусу – дерьмо. Но это дерьмо было единственным источником пропитания на всю округу. От Управления до Грязного порта, от Чумного городища до Космодрома. Завод кормил ораву, достигающую в лучшие годы десяти тысяч особей. На нем держалась власть Корсиканца, благополучие немногих приближенных и жалкое существование всех остальных. Банды хитников совершали регулярные набеги с единственной целью: отбить у колонистов завод. Корсиканец понимал, чем это лично грозит ему, поэтому помешался на обороне. Благодаря его недюжинной энергии и смекалке удалось отыскать в ангарах Космодрома шагающие боевые механизмы, названные бронеходами, наладить производство огнеметов и подзарядку излучателей, превратить вчерашних студентов, модельеров, садовников и существ неопределенного рода занятий в боевую гвардию, а толпу нахлебников – в ополчение. Много времени и сил Корсиканец тратил и на сам завод, благо производство «колбасы» – безотходное, ведь технология его такова, что ничего не стоило одно дерьмо превращать в другое, только – съедобное.
Сразу за зданием Управления начинались жилые кварталы, где обитала привилегированная публика. Чиновники, гвардейцы, инженеры и их семьи. Дома в этой части города были относительно чистыми. Здесь работали водопровод и канализация, имелось электричество. Энергию давал реактор завода. Воду закачивали из скважин, использованную сливали в море.
Был тихий, безветренный полдень. Многие окна были открыты. На балконах сушилось белье. Звучала музыка. Для человеческого уха эти звуки были лишены гармонии и ритма. Похоже, кому-то из жителей «повезло» активировать «болтушку», отдаленный аналог земного телевидения. В комнате Лещинского тоже была «болтушка» – полусферическая ниша в стене, которая иногда, ни с того ни с сего, начинала звучать и мелькать объемными, цветными картинками, опять же – лишенными, с человеческой точки зрения, смысла.
Впрочем, в домах было много странных вещей. Чего только стоили «привидения», которые поначалу очень пугали новичков. Неосязаемые прозрачные фигуры со сложной внутренней структурой появлялись либо рано утром, либо поздней ночью. Профессор Сахарнов утверждал, что «привидения» – нечто вроде бродячих дисплеев, подключенных к местному Интернету. И в самом деле, стоило сосредоточить взгляд на «привидении», как в его структуре начинали происходить едва заметные изменения. Заводские инженеры пробовали экспериментировать с «привидениями», ведь в цехах их было полным-полно, но вскоре выяснили, что вмешательство мыслей чужаков ни к чему хорошему не приведет. В производственном процессе начинались сбои, и «колбаса» получалась испорченной. Прослышав об этих экспериментах, Корсиканец разозлился и приказал инженерам дегустировать каждую новую партию продукции.
Тесная улочка вливалась в широкую площадь перед воротами завода. Здесь собирались все, кому было нечего делать. Домохозяйки всех возрастов и рас судачили на лавочках в тени укропных деревьев. Наверное, сетовали на мужей и делились маленькими секретами. Их дети возились тут же, в пыли. Мальчишки ловили «вечные обручи», которые катились сами по себе. Суть игры заключалась в том, чтобы поймать такой обруч и как можно дольше не давать ему двигаться. Девчонки наряжали самодельных кукол, баюкали и напевали им колыбельные. Отцы семейств коротали время за кружечкой-другой грибной настойки, они резались в карты или в иные азартные игры, изобретенные под нездешними солнцами.
Идиллия.
Лещинского узнавали. Громко здоровались. Предлагали опрокинуть кружечку, перекинуться в буру, отслоить кальпу. Но Лещинский только отмахивался. Корсиканец вполне мог позвонить Данеляну и уточнить, прибыл ли проштрафившийся гвардеец к новому месту службы. Дотошный…
Давняя неприязнь всколыхнулась в Лещинском.
В первые дни все вокруг казалось диким сном: Кольцо в небе, две луны по ночам, чужой непонятный город – вернее, инопланетные руины, населенные самым невероятным сбродом, наполовину состоящим из людей, а наполовину – из созданий, как будто сбежавших из компьютерной игрушки. И всем этим странным миром правил малорослый, говорливый, снисходительный мужик – жестко правил, но вроде бы справедливо. Поначалу Лещинский преклонялся перед ним, но те времена давно миновали. И дело было не только в интеллигентском неприятии всякой диктатуры. Со временем Лещинский стал подозревать, что Корсиканец по-настоящему заботится только об одном существе во всей Вселенной, а именно – о Фреде Вельянове.
Судьба Аркадия Семеновича Сахарнова окончательно укрепила Лещинского в этом подозрении.
Оранжевый зрачок солнца мигнул. На миг стало прохладно, но потом опять включили зной. По пыльной площади побежали тени, словно спицы гигантского колеса. Сумрак. Свет. Сумрак. Свет. Прохлада. Зной. Прохлада. Зной. Сорванцы всех рас дружно завопили и пустились наперегонки с тенями. Взрослые смотрели на них и благодушно ухмылялись. Полосатое затмение было одной из любимых подданными Корсиканца диковинок этой планеты.

3

Профессор Сахарнов поначалу был у Корсиканца на хорошем счету.
Фред Вельянов приказал гвардейцам и ополченцам разыскать всех, кто имел отношение к науке. Гарантировав ученым защиту и обильный паек, он поручил выяснить, что за хренотень вообще происходит, почему они оказались в вымершем городе на чужой планете.
Доктор Уильямс из Массачусетского технологического университета и доктор Агванг из Института онкологии и медицинской радиологии Йоханнесбурга занимались проблемой фагов. Несколько импровизированных научных групп изучали методом тыка местную технику и городскую инфраструктуру. Сахарнов получил задание расследовать причину исчезновения аборигенов и по возможности связать это явление с фагами. Декан философского факультета звал Лещинского в помощники, но Константин решил забриться в гвардейцы. Прошли времена «Сталкера» и «ВКонтакте», больше не просиживать ему штаны в аудитории и не гонять «на спор» ночами по проклятому кладбищу. Лещинский посчитал, что он может принести больше пользы, охраняя Колонию от головорезов-хитников, и Корсиканец одобрил его выбор. Тем не менее Лещинский и Сахарнов поддерживали дружбу, насколько это было возможно. Позднее статус Лещинского повысился, а вот профессор оказался на дне. Дело в том, что Сахарнов в первое время продолжал ощущать себя руководителем. Перед Корсиканцем он ходил гоголем и открыто критиковал того за жестокость мер и авторитарный метод правления. Когда же Корсиканец потребовал, чтобы Сахарнов предъявил результаты своей работы, профессор лишь фыркнул да развел руками. За что был обозван «гунявым либерастом» и изгнан в Чумное городище без права на паек.
Лещинский наведывался к профессору с бутылкой грибной настойки и «тройными стейками» – лучшей едой, которую можно было раздобыть во владениях Корсиканца. Делал он это нечасто, поскольку свободного времени было мало, к тому же Оксанка всякий раз надувала губы, когда Лещинский намыливался с гостинцами в Чумное городище. Она считала, что ее красавец гвардеец непременно направится к бабе Зое, в ночные посиделки с профессором она не верила. Составить сожителю компанию Оксанка отказывалась, потому что до белых глаз боялась смрадной окраины, где были зверски убиты ее братья в первый же час пребывания под Чертовым Коромыслом.
– Что мы знаем об аборигенах… – благодушно рассуждал профессор, глядя на пылающую в небесах арку; ночной темноты в понимании землянина в этом мире не существовало. – Они были гуманоидами с соотносимой антропометрией и биохимией. Мы носим их одежду, мы пользуемся их утварью, мы едим их биомассу, если она, конечно, не играла роли органического удобрения, поскольку на вкус похожа на компост. Да, наше понимание прекрасного серьезно разнится. Так ведь, например, и меня тошнит от шансона и русского рэпа, хотя для многих моих соотечественников подобная, упаси господи, музыка – как бальзам на душу. Поэтому я предполагаю, что существенных различий между людьми и аборигенами этого мира нет. Вам ведь знаком принцип антропоцентризма? Человек – центр мироздания. Это воззрение ненаучно, но я все больше убеждаюсь в его применимости. Причина исчезновения аборигенов? Пожалуйста. По какой причине однажды может исчезнуть человечество? Эпидемия, вызванная вирусом-мутантом? Всеобщий исход в иномировые колонии? Демографический кризис? Высокая смертность, особенно – в детском возрасте?
– И засилье корейской поп-музыки, – добавил Лещинский.
– Безусловно… Так что при желании можно назвать уйму причин. Выбирай любую, и нашему лысому зубастику такого обоснования хватит за глаза. Не это – главная загадка пустынного мира. Главная загадка, друг мой, в другом… Они исчезли, точно их никогда и не было, – профессор показал узловатым пальцем в сторону безлюдных, неосвоенных кварталов буферной зоны, Лещинский расслышал в голосе Аркадия Семеновича нотки иррационального, мистического страха. – И вместе с ними исчезли все рисунки, картины, гравюры, статуи: все то, что помогло бы нам реконструировать их облик.
– Хм, – только смог выдавить Лещинский.
…У ворот завода дежурила пятерка вооруженных ручными излучателями гвардейцев. В комбезах с наплечниками и наколенниками, в тяжелых шлемах: никто не роптал на жару или неудобство. Каждый знал, что затишье в мире Чертова Коромысла обманчиво. Хитники пробираются крысиными норами, чтобы напасть исподтишка. Законопачиваешь одну дыру, в другом месте появляется вторая. Среди местных хватает лихого люда, который использует каждую заварушку, чтобы урвать, ухватить, пустить кровь. «Колбасный цех» многим не давал покоя, как говорится – видит око, да зуб неймет. Такое себе Кольцо Всевластия, надетое на палец пологой возвышенности.
– К Данеляну. Распоряжение Корсиканца, – объявил Лещинский парням, пожимая им по очереди руки.
Сержант связался с начальником службы безопасности, Лещинскому пришлось какое-то время подождать у раскаленной полуденным солнцем стены. От железа веяло зноем, над площадью колыхалось марево. Из открытых ворот тянуло сельдереем.
Вскоре в проеме появилась коренастая фигура человека в штатском. Гвардейцы приосанились: пожаловал сам директор Гриша Данелян – со скоросшивателем под мышкой и с очками на залысом лбу. Весь деловой и озабоченный.
– Константин, кажется? – уточнил он, ткнув в сторону Лещинского пальцем, на котором не хватало одной фаланги. – Ну, идем. Чего стоять на пороге…
Лещинский проследовал за директором во двор. Запах сельдерея стал сильнее.
Вагончики из рифленого металла выстроились в ряд, их очертания были нечеткими из-за жаркой дрожи воздуха. В вагончиках до и после смены переодевались и принимали душ рабочие. Возле входа в заводской корпус, под бетонной аркой портала, возвышался шагающий транспорт – машина, вроде бронехода, только вместо пилонов с излучателями и огнеметами по бокам у нее были два контейнера, загруженные сейчас продукцией «колбасного цеха». Транспорт принадлежал службе доставки и распределения Колонии – еще одной одиозной структуры, учрежденной Корсиканцем. Шагающую машину также сопровождала пятерка гвардейцев, а иначе было нельзя, иначе транспорт разобрали бы по винтику прежде, чем он дотопал бы до ближайшего продовольственного склада. Такое уже случалось.
Данелян не повел нового подопечного в «цех», а поманил укороченным пальцем под навес, собранный из арматуры и металлопрофиля. Там была застеленная дырявым одеялом скамейка и сколоченный из деревянных ящиков стол, чтобы рабочие в обеденный перерыв могли перекинуться в карты.
– Мне звонил Фред, – сообщил Данелян. Он уселся на скамью, опустил очки на нос, пытливо посмотрел сквозь стекла на Лещинского. – Он сказал, что тебе можно доверять, Костя.
– Раз Фред сказал, значит, так и есть, – ответил Лещинский, глядя, как через двор от заводского корпуса к воротам бредет, переваливаясь с боку на бок, птичник в фартуке, резиновых перчатках на оперенных руках и с пенсне на клюве. Птичник нес таз, накрытый грязными полотенцами. В тазу были мясные обрезки, которые он собирался отдать побирушкам.
– Ну, хорошо, – Данелян надул щеки, раскрыл скоросшиватель, перелистнул несколько страниц, исписанных мелким почерком. – Мне, конечно, жаль, что тебя, только-только из горящего бронехода, приходится нагружать работой…
– Что поделать, – развел руками Лещинский. – Не одна работа, так другая.
– Правильно, – согласился директор. – Все мы стараемся на благо общества. И там, – Данелян ткнул большим пальцем в небо, точно речь шла о дуге Чертова Коромысла, а не о Земле, – и здесь. Такова уж наша, простых трудяг, страда.
Лещинский понял, что директор ходит вокруг да около, готовит для чего-то почву, и ему стало тоскливо. Снова какие-то интриги, закулисные игры. Казалось бы, группа людей на чужой планете, и необходимо выжить вопреки всему. Но некоторые ведут себя, словно чиновники из администрации какого-нибудь сельского района.
– Устроился нормально? Жена-дети? – продолжил собеседование Данелян.
– Еще нет, но планы строю.
– Правильно, – Данелян снял с залысины огненную тлю, раздавил ее, повертев между подушечками большого и среднего пальцев. – Здесь нужно жить быстро, иначе можно не успеть. Еще быстрее, чем на Земле.
– Да, у всех здесь век короткий. Особенно у гвардейцев, – Лещинскому пришлось повысить голос: ожили турбины грузовика службы доставки, машина с лязгом и скрежетом пошагала к воротам. Запах выхлопных газов перебил назойливый травянистый дух биомассы. Птичнику, который возвращался с пустым тазом, пришлось отпрянуть, вспушив перья, чтобы не оказаться под мерно ступающими шасси.
Данелян поморщился, показал пальцем на волосатое ухо. Затем захлопнул скоросшиватель и потрусил к входу в заводской корпус. Лещинский поплелся следом.
За порогом их встретили «привидения». Было непонятно, откуда они проецируются. Два миража соткались из полумрака и потянулись к Лещинскому, словно псы – к человеку, в надежде, что тот окажется их хозяином. Но Лещинский заставил себя не обращать на них внимания, и «привидения» растаяли.
Директор провел Лещинского в просторный зал. Три вместительных чана с биомассой располагались в центре равносторонним треугольником. Грязно-коричневой дряни было много: она лезла через края, словно тесто. С купола потолка к чанам спускались мелко дрожащие сегментированные трубопроводы. Вокруг чанов расхаживала пара шагающих механизмов с открытыми кабинами. Первый был комбайном: с дисковой пилой на одном манипуляторе и ковшом на другом. Второй шагающий механизм принадлежал к научной разновидности и нес на себе кучу непонятных Лещинскому приборов.
Унылый звук, похожий на гул трансформаторной будки, давил на виски. Это был «голос» биомассы, которая вибрировала всей своей поверхностью.
Появление Данеляна и Лещинского не осталось обойденным вниманием: биомасса выпростала им навстречу ложноножки со светочувствительными глазками.
– Она беспокоится, – заметил Данелян. – Это из-за солнечной активности, ничего страшного.
Лещинский пожал плечами. Чего тут бояться? Огромный кусок живого мяса возится в резервуарах; не мычит, не стонет, когда комбайн отрезает от него длинные, сочащиеся лимфой, полосы. Крови нет, от растительного запаха кружится голова, но над Крысиным Пустырем разило похлеще.
Приятно удивляло количество биомассы в чанах. Похоже, любимый город мог спать спокойно: голодные бунты ему не грозили.
– Это то, что мы имеем на выходе, – сказал Данелян. – Идем, покажу тебе «приемник» и «отстойник».
Они обошли зал, нырнули в коридор с овальным ребристым сводом. В лица им повеяло сквозняком с запахом канализации.
– Как девушку зовут? – спросил Данелян.
– Оксана.
– Ох… – Глаза его маслянисто заблестели. – Люблю Оксан. Мою первую жену так звали, в Ереване осталась. Свечки за упокой, наверное, теперь ставит… Так, дальше у нас «приемник», наденешь масочку, а?
Директор сдвинул дверцу-гармошку, открыл спрятанную в стене нишу. Покопался внутри и вынул пару противогазов, похожих на маски чумных докторов. Такие бы подошли скорее клювастым птичникам, чем людям.
Лещинский приладил лакированный, пахнущий внутри пылью клюв. Подтянул ремни, чтобы они мягко, но плотно обхватывали по-военному коротко стриженный затылок.
Они прошли через занавешенный плотным целлофаном проем в «отстойник». Там, среди обжитых разноцветными грибками стен, кипела работа. Гопники орудовали лопатами. Весело переругиваясь, они перебрасывали отстоявшуюся жижу в ненасытную глотку «приемника», с которой начинался единый пищеварительный тракт квазиживой системы, производящей биомассу. У аборигенов были насосы, чтобы перекачивать содержимое «отстойника» в «приемник», но сейчас насосы не работали, и инженеры Корсиканца посчитали, что надежнее будет поставить дюжину работяг с лопатами, чем пытаться что-то починить.
– Пойдем, покажу административное крыло, – сказал Данелян, прежде чем у Лещинского возникло опасение, что сейчас и ему выдадут лопату.
Они снова вернулись в коридор, свернули в узкое, скудно освещенное ответвление и взобрались по крутой лестнице на второй этаж.
Лещинский невольно выругался.
Биомасса стелилась по полу коридора, влажно сверкала светочувствительными глазками на стебельках, лениво выпускала ложноножки и втягивала их в волнообразном движении. Биомасса выпирала из вентиляционных портов, из боковых коридоров, из дверных проемов. Биомасса формировала жгутики и ощупывала ими потолок.
– А что это у вас за непорядок?.. – выдавил ошеломленный Лещинский.
Данелян хмыкнул.
– Чертовщина какая-то, – он перетянул очки с носа на лоб, потер переносицу. – Ведь никто толком не знает, как завод работает. Она разрастается и разрастается. Заполнила, зараза, почти весь внутренний объем корпуса. То, что ты видел на выходе в чанах – лишь вершина айсберга. А так она давно вырвалась на свободу. Но пока, к счастью, в границах завода.
Единственное, что Лещинский сумел понять сразу, – еды в Колонии, оказывается, раз в сто больше, чем он предполагал.
– М-да… – Данелян огляделся. – Комбайн сюда подняться не может. Поэтому мы вручную пилим-режем и отправляем мясо обратно в «приемник».
Лещинский решил, что ослышался.
– Куда-куда? Обратно в «приемник»?
– Ага, – Данелян потянулся к ложноножке, что слепо шарила в воздухе, высунувшись из вентиляционного порта. Ложноножка пугливо отпрянула, выпустила сквозь мембрану, заменявшую ей кожу, пенистую жидкость. – Но поедая само себя, оно растет еще быстрее. Замкнутый круг. Так что твои инструменты – тележка да мачете. Рубишь, грузишь, отвозишь и сбрасываешь в «приемник». Но не сейчас, а позднее – когда уйдут те.
– Те? – Данелян явно имел в виду гопников с лопатами. Лещинский окончательно опешил. – Они не знают, что творится у них над головами?
– Об этом мало кто знает, – пояснил Данелян. – Но ты ведь гвардеец, ты не сболтнешь.
– Я-то не сболтну! – От волнения Лещинский повысил голос. – Но это ведь еда! Зачем ее утилизировать? Раздайте жителям Колонии! В Чумном городище за «тройной стейк» горло перережут! Молодые девчонки продают себя, чтобы прокормиться! Хитники достали уже! Дайте им еды, они от нас и отцепятся!
Данелян поморщился.
– В том-то и дело, друг мой. В том-то и дело.
– В чем?!
– Продукция завода выступает в Колонии всеобщим эквивалентом. Проще говоря – деньгами. Что случится, если печатный станок запустить на полную мощность? Бедных не станет? Нет, дружище, – богатых не станет. Потому что деньги потеряют ценность. Вот и мы не имеем права раздарить излишки сброду с окраин.
– Так то – деньги, а это – всего лишь склизкая гадость, которую и мясом с натяжкой можно назвать.
Данелян нахмурился. По его физиономии было видно, что ему не хочется продолжать препирательства.
– Корсиканец сказал, что на тебя можно положиться… – обиженно пробубнил он.
– Так точно, – хмуро подтвердил Лещинский.

4

Лещинский кивнул ополченцу, который дежурил в подъезде, и поднялся на второй этаж. Было уже поздно. Все спали. Лещинский медленно шел мимо ряда одинаковых дверей вдоль длинного, прихотливо изогнутого коридора, прислушиваясь к странной, словно нежилой, тишине. Не верилось, что за каждой дверью – человеческая семья, или брачный альянс арсианцев, или гнездовье птичников, или кубло нгенов. Звукоизоляция в здании, приспособленном под семейную общагу, была идеальной. Профессор Сахарнов считал, что ряд строений, примыкающих к заводу, предназначался аборигенами для чего угодно, но только не для жилья. Лещинский не спорил, хотя трудно было представить, с какой еще целью можно выстроить сотни одинаковых комнат с нишами «телевизоров», раковинообразными закутками «санузлов». Правда, этими «удобствами» все и ограничивалось. Остальное сделали новые жильцы. Натащили тряпья, наставили самодельной мебели, приспособили электроплитки и прочие кустарные бытовые приборы к контактной сети дома. На овальных окнах появились занавески и жалюзи. Днем в общаге непрерывно щелкали двери, по коридору носилась детвора, пахло жаренной на растительном масле «колбасой», но ночью казалось, что пришельцы исчезли и дом вернул себе былое назначение.
Из-за поворота выплыло «привидение». Лещинский замер. Может, обойдется? Вваливаться в комнату к Оксанке в компании «привидения» не хотелось. Оксанка их до смерти боится. Спрашивается, чего бояться? «Привидения» – самое безобидное, что есть под Чертовым Коромыслом. Безобиднее даже «вечных обручей», с которыми пацаны играются. Наверное, это у нее инстинктивное, вроде боязни мышей.
«Привидение» вяло, будто его волокло сквозняком, приближалось.
Лещинский мысленно взмолился:
«Давай, давай… дуй мимо… Не нужен я тебе… Ничего я в тебе не понимаю… Да и не хочу понимать… Иди, ищи своих хозяев… Если найдешь…»
Внутри туманного образа возникло что-то вроде серебристой спирали. Лещинский затаил дыхание. Если профессор прав и эта хрень действительно реагирует на человеческие мысли, то лучше о ней не думать. И не смотреть на нее.
Лещинский закрыл глаза и стал представлять, как разбудит сейчас дрыхнущую Оксанку. Как она поначалу станет отбиваться, советовать пойти к бабе Зое, а потом, словно нехотя, позволит себя поцеловать в шею, в плечо, и только потом подставит полураскрытые губы.
Оксанка чем-то напоминала Лорку Емельянову. Пожалуй, своей утрированной женственностью. Лещинский и не подозревал раньше, что ему нравятся такие. Давнее, почти детское еще влечение к подружке Валерки Смирнова осталось там, на Земле. С тех пор бывший студент Московского педагогического университета во всех смыслах потерял невинность – в Колонии ему не приходилось жаловаться на недостаток женского внимания. Причем заслуги самого Лещинского в этом не было никакой. Дам привлекало его гвардейское звание и привилегированное положение в Колонии. На гвардейцев зарились даже долговязые арсианки и карлицы-нгенки. Лещинский знал, что многие его сослуживцы из людей не прочь были отведать такой экзотики, но ему чужачки казались не привлекательнее крокодильих самок.
Оксанка – другое дело. Он отбил ее у шайки побирушек на свалке за Чумным городищем. Гопники убили младших Оксанкиных братьев и собирались пустить девушку по кругу, здесь же, рядом с неостывшими еще телами мальчишек. К счастью, Корсиканцу в тот день взбрело устроить учения. И бронеход Лещинского оказался неподалеку от места преступления. Оборзевшие побирушки пробовали огрызаться. У одного оказалась даже базука, правда, он не успел ею воспользоваться. Лещинский положил их всех на месте. Девушку в изодранном платье он перенес в кабину бронехода. А трупы – сжег.
Ясноглазая харьковчанка оказалась непохожей ни на одну из женщин Колонии. Они не виделись примерно неделю. Девушка приходила в себя в приюте для новичков, где за главного была Глафира Никитична Холодова, в прошлой жизни – начмед реабилитационного центра. Придя в себя, Оксанка пожелала увидеть своего избавителя, но не стала сразу бросаться ему на шею. За что Лещинский был ей искренне благодарен. Ведь ходок из него никакой. Ему вовсе не нравилось скакать из одной постели в другую. Ему хотелось теплых, человеческих отношений, насколько такое возможно в чокнутом мире под Чертовым Коромыслом.
Лещинский открыл глаза: «привидение» сгинуло. Он едва ли не на цыпочках добрался до двери с номером «113» и стилизованным изображением человеческой фигурки. Приложил ладонь к филенке и плавно потянул на себя. Никаких замков и ручек на дверях не было, – комната попросту не пускала того, кого не хотели бы видеть хозяева. Как это работало, черт его знает.
Оксанка спала на деревянной кровати, которую соорудил покойный нген Роро, приятель и собутыльник Сахарнова, утонувший полгода назад в Канаве. Лоскутное одеяло почти сползло на пол, и в мягком свечении контактной сети, заменяющей в комнате люстру, склонное к полноте тело Оксанки выглядело особенно соблазнительным. Лещинский быстро содрал с себя провонявший сельдереем комбинезон, кинулся мыться. Сантехника в доме тоже была с причудами. Никаких тебе кранов и душевых шлангов. Влезаешь в «ракушку». Встаешь голыми пятками в специальные углубления. Наклоняешься, словно на медосмотре у уролога, и давишь ладонями в другие углубления, повыше. И в этот момент из верхней части завитка «ракушки» в твою маковку ударяет струя воды. Жмешь правой ладонью сильнее – вода становится горячей. Левой – холоднее. Правой пяткой можно добавить в воду «шампуня», а левой – включить сушилку. Когда привыкнешь, процедура помывки кажется даже приятной. Правда, со стиркой сложнее. Тут приходится действовать сообща. Муж в позе рака подает воду, жена на корточках стирает. Оба голые и мокрые. Весело.
Лещинский вернулся в комнату. Прошлепал влажными ногами к кровати. Наклонился, погладил подругу по розовому плечу.
– Где же ты шлялся, гвардеец кардинала? – совершенно не сонным голосом спросила Оксанка.
– На заводе, – отозвался Лещинский. – Вкалывал, как простой работяга.
– Разжаловали?
– Временно…
Лещинский примостился сбоку, вяло оглаживая девушке теплое бедро.
– Устал? – осведомилась она.
– Немного, лапонька…
Оксанка вздохнула и повернулась к нему лицом. Поцеловала.
– Я тебя ждала, ждала…
– Спешил, как мог…
– Спешил он…
Красным, немигающим оком висело чужое солнце над драконьим хребтом заводской крыши. Его свет превратил голубые занавески на овальном окне в розовые, отчего в комнате стало только уютнее. Лещинский валялся в кровати, сосал пустую трубку, принюхивался. В кастрюльке булькала «колбасная» похлебка. Оксанка в халате на голое тело колдовала над салатом. Птичники устроили в Парке огород и выращивали там овощи, ягоды и зелень. Местная растительность в пищу не годилась – это было установлено после нескольких тяжелых отравлений. На «птичьем» огороде росли те «дары природы», чьи семена и косточки случайно оказались в карманах у людей, в зобных мешочках у птичников, в косицах у арсианцев и в складках жабо у нгенов. Больших урожаев пока добиться не удавалось. Нужно было время, чтобы поставить сельское хозяйство на широкую ногу. Поэтому огородная продукция вносила приятное разнообразие в меню и спасала от цинги, но не могла составить конкуренции «колбасной» валюте. Или этого не хотел Корсиканец? После экскурсии по заводу Лещинский готов был поверить во что угодно.
– Разве это жрачка? – вздохнула Оксанка, постукивая ножом. – Слезы это… Тебя бы к нам, домой… Знаешь, как мама моя готовит? Пальчики не то что оближешь, откусишь…
Лещинский насторожился. Не любил он, когда подружка ударялась в воспоминания. Чаще всего это заканчивалось слезами. Лещинский попробовал отшутиться.
– Ты бы на меня там и не взглянула…
– Ой ли… На такого-то красавца?
– Это я сейчас красавец, а тогда я был типичным лузером.
– Кем-кем? – переспросила Оксанка.
– Лохом серебристым, вот кем…
– Серебристый лох – это, кажется, растение такое…
– Ну, ты даешь… – Лещинский выронил трубку из отвисшей челюсти. – Ты прикалываешься или как?
– Вот еще слово дурацкое, которое меня злит, – отозвалась Оксанка. – И где только ты их понабрался?..
Лещинский поднялся с постели, подошел к подружке, обнял за полные плечи. Заглянул в синие глаза.
– Прости, я не должен забывать, что ты… – Он вовремя спохватился. – В мое время вообще много новых слов появилось, – тихо сказал, отворачиваясь. – Ты бы наш зомбоящик посмотрела, половины не поняла бы…
– Зомбоящик? – переспросила она. – Это что еще за ужас?!
– Телевизор мы так называли… В твое время телевизоры были?
– Нет, мы жили в пещерах при свете факелов.
Лещинский чмокнул подругу в носик.
– Не обижайся, зайка. Я пошутил.
Все-таки к этому трудно привыкнуть. На вид Оксанке, Оксане Степановне Романенко, не больше двадцати пяти. Но она точно попала под Чертово Коромысло не из две тысячи тринадцатого года, как Лещинский. Как такое могло случиться? Ответа нет. Ясно было только, что фаги похищают людей не только из настоящего, но из прошлого тоже. И что в этом мире и тем и другим приходится жить бок о бок.
– Дадут мне сегодня жрать? – осведомился Лещинский. – Мне на завод скоро.
– Садись к столу, трудяга, – велела Оксанка.
Лещинский придвинулся к столу вместе с табуреткой. Подружка поставила перед ним глиняную миску, купленную на базаре в Чумном городище. Ароматный пар, хотя в нем не было ни молекулы мясного запаха, разбудил аппетит. Гвардеец с удовольствием запустил ложку в густое варево. Оксанка присела рядом, захрустела огородной зеленью, с любовью глядя на едока.
– Давай поженимся, Костик, – вдруг предложила она.
Лещинский едва не поперхнулся.
– А что? – продолжала подруга. – Корсиканец официально объявит нас мужем и женой, выдаст доппаек на свадьбу. Будем жить, как люди.
– Детей заведем, – в тон ей произнес Лещинский.
– Конечно! – воодушевилась Оксанка, не уловив иронии. – Чем мы хуже других? У Смитов есть дети, у Миядзаки – тоже, даже у Паррелей есть. Я уж молчу о птичниках, те вообще несутся, как куры… Я же здоровая баба, да и у тебя все на месте. Надоело мне быть гвардейской подстилкой, хочу нормальной семейной жизни!
«Все-таки слез сегодня не миновать…» – обреченно подумал Лещинский.
– Послушай, дорогая, – сказал он. – Ну какие здесь могут быть дети! Сама подумай: ни лекарств нормальных, ни детского питания, ни подгузников…
– На подгузники тряпья надерем.
Лещинский усмехнулся.
– Тряпья… – проговорил он. – Не знаешь ты, что такое памперсы… Но дело даже не в них. А набеги хитников? А горячие торнадо? Пойми – этот мир давно сошел с ума! Куда подевались аборигены? Чего им тут не жилось, а?
– Ну, подевались, и ладно! Теперь мы тут живем, – парировала Оксанка. – Ты на хорошем счету у Корсиканца. Попросим комнату побольше, такую, как у Паррелей. Не пропадем…
– А вот это не факт!
– Что – не факт?
– Что не пропадем. Ты о фаге позавчерашнем слыхала?
– Ну, слыхала… Никитична в приюте новых девочек выхаживает. Я собиралась сходить к ним, поболтать. Узнать, что сейчас дома носят…
Лещинский жестом прервал ее трескотню. В голосе гвардейца прорезался металл, словно он отдавал команды бронеходному звену, а не разговаривал с любимой женщиной.
– Так вот, милая, – сказал он. – Фаг не только выплюнул девчонок, он еще и троих побирушек заглотил. Где они сейчас – неизвестно! Понимаешь меня?
Подружка смотрела на Лещинского круглыми от ужаса глазами, словно за его спиной возникло «привидение».
– Ты хочешь сказать, Костик, – запинаясь, пробормотала Оксанка, – что ничего еще не кончилось?
– Вот именно! Путешествие в любую минуту может продолжиться, – ответил он. – И полбеды, если только для нас. Представь, если фаг заглотит нашего малыша и выплюнет его, беспомощного, черт знает где…
Оксанка спрятала лицо в ладони. Между пальцами хлынули слезы.
– Я не подозревала, что ты такой жестокий…
– Вот те раз! – опешил Лещинский. – Это я-то – жестокий?!
Подруга отняла руки от зареванного лица.
– Да! Ты! – выкрикнула она. – Ты меня просто не любишь!
Лещинский бросил ложку, подбежал к возлюбленной и прижал ее к груди.
– Ну что ты, малыш… – забормотал он. – Конечно же, я тебя люблю… Но ты сама посуди, разве мы имеем права обрекать ребенка на все это…
Оксанка его не слушала, она уткнулась лицом в согнутый локоть и зарыдала.

5

Утром Лещинский увидел у ворот завода удвоенный наряд гвардейцев и бронеход. И ни одного побирушки, ни одного праздного человека или чужака на площади. Лишь ветерок гонял по бетонке разный мусор и мелкую, похожую на чешую, листву укропных деревьев.
Бронеход сделал шаг навстречу Лещинскому. Загудели сервомеханизмы, поднимающие «фонарь». Из кабины помахал Гаррель.
– Герка засек с воздуха хитников, – пояснил он с ходу. – Небольшой отряд: рыл десять. Они проникли в жилую зону и скрылись в техтоннеле на углу Пятой и Ремесленников. Там сейчас работают ополченцы. А мы ждем гостей здесь.
– Ага, – кивнул Лещинский. – Кому куда, браза, а мне – на завод.
– Отставить – на завод. Корсиканец желает тебя видеть. Он поручил передать, чтобы ты забил на Данеляна и шел в Управление.
– Семь пятниц на неделе, – прокомментировал известие Лещинский, ощущая легкую тревогу: быть может, директор завода донес Корсиканцу, что присланный гвардеец критикует утилизацию излишков продовольствия?
Гаррель, у которого был талант к русской фразеологии и жаргону, заухал в ответ и опустил «фонарь». Лещинский обошел бронеход по кругу, с легкой завистью оглядел сочащиеся свежей смазкой суставы шасси, турбины, подрагивающие от распирающих их лошадиных сил, заплатки на броне, грубо, но крепко прихваченные сваркой: кто знает, доведется ли ему еще управлять стальным монстром. Быть может, теперь он навсегда обречен сражаться в пешем строю.
Лещинский содрал с центрального шасси гнездо паука-прилипалы, – эта дрянь, очевидно, успела прицепиться к бронеходу по дороге через Канаву, – и растоптал. А после, чтобы не маячить перед дулами излучателей, направился в переулок Побирушек, который тоже оказался необыкновенно пустым и тихим.
В густой тени укропных деревьев дышалось легко, идти этим путем было приятно. В небе таяли луны, становясь прозрачнее и прозрачнее, сияние солнца и дуги Чертова Коромысла, наоборот, набирали яркости, обещая очередной жаркий день. Отчетливо виднелись крупные, негаснущие звезды, которые плыли по небосводу, каждая в свою сторону. Это полыхали отраженным светом поля фотоэлементов орбитальных объектов. Как и город, космические сооружения были брошены на произвол судьбы. Они продолжали кое-как работать, время от времени обрушивая на землю горячие торнадо. Что там творится наверху, точно никто не представлял. Помимо передатчиков энергии, наверняка там были лаборатории и военные станции. Когда все это хозяйство начнет сыпаться на планету, город ждет то еще светопреставление.
Возле Управления Лещинский перевел дух. Постукивая по передним зубам мундштуком трубки, поднялся в приемную. Но секретарь Корсиканца – Дара Ыд Дар Каррель-но – велел или велела гвардейцу подождать. Суффикс «но», добавленный к коренному имени, означал, что дистрофичное существо за секретарским столом еще не определилось со своим полом, что было довольно большой редкостью в его возрасте и определенным признаком инфантилизма. Гаррель говорил, что на Арсиане в модельном бизнесе полно таких неопределившихся.
Лещинский постоял у открытого окна, слушая, как шуршит золотистая листва плюща, струящегося вдоль стен. Сходил в уборную, попытался поговорить с Каррель-но, но секретарь отвечал односложно, делая вид, что занят перекладыванием бумаг из стопки в стопку.
Но вот, наконец, ожил интерком, и Лещинского пригласили войти.
Корсиканец был не один. Сбоку от стола стоял нген в укороченном полевом комбинезоне. Кабинет пропитался едким запахом пота, присущего этому виду, но ничего тут было не поделать. Арсианцам, например, был омерзителен вид плачущих людей. Жителям Арсианы религия не позволяла предаваться унынию, поскольку верховый бог Шу-Аррель наделил их великим даром – жизнью, и каждый должен был этому радоваться до конца дней.
Разномастным подданным Корсиканца приходилось мириться с видовыми особенностями друг друга, и тем более – приближенным Вельянова. Этот же нген был штабной шишкой.
– Доброе утро, – сдержанно поздоровался Лещинский. – Вызывал, Фред?
– Ага. Доброе. Проходи!
Корсиканец был в благодушном расположении духа. Его слегка одутловатое лицо разрумянились, глаза блестели. Руки суетливо шарили по письменному столу, не стесняясь своей длины.
Лещинский подошел к столу. Для посетителей Корсиканец стульев не держал, поэтому пришлось стоять, опустив руки по швам.
– Тут некоторые говорят, будто я заставляю гвардейцев снимать мертвых хитников на видео, потому что вид убитых доставляет мне удовольствие, – проговорил Корсиканец с ухмылкой. – Доля правды в этом, конечно, имеется, но только самая незначительная. – Он рассмеялся и потер ладони. – Удалось расшифровать, что рассказал на Крысином пустыре поджаренный нген.
Лещинский покосился на карлика в комбезе. Черные, без белков, глазки штабного сверкнули, но покрытое крупными бородавками лицо осталось безмятежным.
– Нгены говорят на разных языках, – продолжил Корсиканец. – Ты ведь не понимаешь китайский, так? Хотя китайцев полным-полно на Земле. Было, по крайней мере, когда мы там жили.
– Это верно, Фред, – согласился Лещинский.
– Нгенам Ланальюка пришлось проверить чуть ли не каждое кубло, пока они отыскали земляков погибшего, и вот теперь у меня есть перевод. Хочу тебе сказать, дружище, информация-то оказалась первостепенной важности. Шайка высокородного владетеля… как там его?
– Нарреля, – вставил нген.
– Шайка Нарреля где-то выловила аборигена. Настоящего аборигена! Ты представляешь, как им повезло, Костя?
Лещинский представлял. Абориген мог рассказать, что стряслось на этой планете. Не говорит на языке людей? Дело наживное, научится. Абориген – ключ к знаниям исчезнувших обитателей мира Чертова Коромысла: тем, что томятся в роскошных библиотеках, заключенные в миллионах свитков, для которых пока не удалось найти Розеттский камень, и тем, что хранит единая информационная сеть города. Абориген мог научить Корсиканца управлять «привидениями», с его помощью ученые Колонии вернули бы контроль над орбитальной группировкой и навсегда прекратили бы горячие торнадо. В конце концов, абориген дал бы четкий ответ: предназначается ли биомасса, которой приходится пичкать себя каждый день в жареном, пареном или копченом виде, для еды.
Куда ни кинь, – сплошная выгода от такого союзника. Только было одно «но»…
– Что-то я не пойму, Фред, – проговорил Лещинский осторожно, – нген, умирая, оставил для тебя доклад?
– Да, он был у меня на пайке, – ответил Корсиканец. – Обычное дело. Мои глаза и уши в буферной зоне и во владениях хитников.
Лещинский кивнул. Агент Корсиканца в стане врага? Ясно-понятно… И не один, наверное, нген. Были, скорее всего, еще засланные казачки.
– Наррель шел на переговоры со мной. Он, как и я, понял, что появление аборигена может изменить ситуацию под Чертовым Коромыслом. Однако мои вояки расстреляли благородного из излучателей и огнеметов… Погорячились чуть-чуть, так?
– Кто же знал… – пожал плечами Лещинский: хитники появлялись в их краях, чтобы грабить и убивать, а не для салонных бесед.
Корсиканец сделал брезгливый жест: мол, нечего оправдываться, не для того вызвали.
– Нген сказал, что абориген остался в Грязном порту под охраной нескольких бандитов. Время дорого! Мне позарез нужно это существо! – Корсиканец по-обезьяньи уперся кулаками в крышку стола. – Группа людей на территории хитников обязательно привлечет внимание. Но ловкий одиночка сможет выкрасть ценного пленника у головорезов и доставить сюда невредимым. Ты парень головастый, смелый, надежный. Закаленный в боях. Я хочу, чтобы ты это сделал ради блага Колонии.
Лещинский подобрался. Уже привычным усилием воли отсек лишние эмоции.
Приказ нужно выполнить. Тем более – во благо Колонии. Тем более, он сам понимает, насколько важен абориген. Хотя соваться в Грязный порт в одиночку – почти приговор… Высокого же мнения о нем, бывшем студенте Костике Лещинском, Корсиканец, если полагает, что он справится с таким заданием.
– Когда мне выйти?
– Чем быстрее, тем лучше. Полагаю, что перебежчик из Чумного городища ни у кого не вызовет подозрения. Половина тамошних якшается с хитниками. Возьми ствол получше, с хорошей батареей. И иди.
– Понял.
– Погоди! – Корсиканец поднял руку. – Если у тебя все получится, ни в чем не будешь нуждаться, пока живешь здесь. Это ясно?
– Да, Фред.
– И зря расстраиваешь Оксану Степановну: не хочешь от нее детей, – добавил Корсиканец многозначительно. – Сегодня один не хочет детей, завтра – второй, послезавтра одни птичники повсюду кудахтать будут. Если самые лучшие из нас не думают о продолжении рода, что тогда взять со всякого быдла из Чумного городища? В бой идти он не боится, видите ли, а грязных пеленок испугался. Давай, братишка, возвращайся. Погуляем у тебя на свадьбе, так, Ланальюк?
Нген утвердительно хрюкнул.
Отвечать «так точно» было не комильфо. Лещинский оказался способен лишь на дежурную улыбку.
Откуда Корсиканец прознал о его проблемах с Оксанкой, лучше было не спрашивать. Лещинскому показалось, что Фред Вельянов умышленно дал ему понять, что ему известна подноготная каждого. Мол, высоко сижу, далеко гляжу.
Лысый сукин сын!
Лещинский еще раз натянуто улыбнулся и вышел.

6

Глаза у Оксанки были на мокром месте, хотя она старалась этого не показывать. Только однажды у нее вырвалось:
– Какая здесь может быть командировка, Костик! Куда?!
– Секретно, – буркнул Лещинский, раскладывая по карманам обрезки «колбасы», нож, разную мелочовку.
Оксанка вздохнула, уселась на кровать – штопать рубашку. Лещинский опустился рядом и принялся с нарочитой неспешностью прилаживать к ременному поясу батарею. В арсенале ему выдали облегченную модификацию портативного излучателя, такой «ствол» можно было носить в подмышечной кобуре, но оружие нуждалось в источнике энергии.
И Лещинскому, и Оксанке хотелось растянуть эти приготовления, хотя все уже было сделано. Наконец гвардеец решительно поднялся. Сунул излучатель в кобуру, подрегулировал ремни, чтобы она прилегала как можно плотнее. Оксанка протянула ему заштопанную рубашку.
– Возьми, пригодится.
Лещинский кивнул, сунул рубашку в карман плаща.
– Возвращайся живой, ладно? Я буду ждать, – всхлипнула Оксанка. – Сколько нужно – столько и буду.
Лещинский кивнул, порывисто обнял подругу, заглянул в ярко-синие, затянутые влажной поволокой глаза.
– Когда вернусь, мы поженимся, – пообещал он.
Оксанка охнула, но Лещинский не стал дожидаться новых слез. Он ткнулся губами в ее горячую щеку и вышел из комнаты.
Днем в коридоре было полно народу. Крохотный нгененок гнался за «вечным обручем». Его арсианский приятель сцепился с дочкой заводского учетчика Миядзаки. Земная девочка и инопланетянин молча мутузили друг дружку.
– А ну, брысь, сорванцы! – прикрикнул на них Лещинский.
«Сорванцы» бросились врассыпную, завопили из безопасной дали: «Хитник!»
За поворотом Лещинский наткнулся на старшего сына Смитов. Семилетний мальчишка сидел на корточках перед «привидением», не отводя от него ореховых глаз. С «привидением» что-то происходило. Оно стало похоже на вытянутый по вертикали аквариум, заполненный синей булькающей жидкостью, в которой что-то плавало, но, видимо, совсем не то, что было нужно мальчишке, потому что Смит-младший хмурил бровки и тихо шептал непонятные Лещинскому американские идиомы.
Дети потихоньку осваивали мир, который был для них родным.
«Ради них…» – подумал Лещинский, выходя на улицу.
Он не стал «светиться» на главном проспекте имени Фреда Вельянова, а сразу шмыгнул в проулок, упирающийся прямиком в прореху в Заборе – трехметровой бетонной ограде, которую два года назад начали сооружать вокруг завода и жилой зоны по приказу Корсиканца.
К Крысиному пустырю проще было пройти через главные ворота, но они открывались редко. И уж точно никто не стал бы раздвигать массивные, бронированные створки ради единственного бродяги. Штабной нген Ланальюк советовал забыть на время, что он, Константин Лещинский, – гвардеец. Совет хорош, особенно если учесть, что в Грязном порту на гвардейцев имеет зуб каждый второй.
Протиснувшись в дыру, Лещинский очутился в Парке. Тихо шелестели чешуйчатые листья укропных деревьев. Заросли жгучей осины тряслись, как от озноба, разбрасывая повсюду ядовитые семена. Сновали деловитые насекомые. Белели развалины Фонтанного дворца – вода струилась по обломкам ступеней, журчала в каменном русле канала, из которого трудолюбивые птичники ведрами таскали ее для своего огорода. Лещинский старался не привлекать внимания. Плащ с капюшоном, противопылевая маска сделали его неузнаваемым. Ни дать ни взять – побирушка, забравшийся в Парк, чтобы разжиться на халяву овощами. Завидев его, огородники делали тревожную стойку – совсем как страусы, которые углядели подкрадывающегося шакала. Лещинский не обращал на них внимания, он выбирал самые затененные места. Ему хотелось растянуть удовольствие, ведь дальнейший путь лежал через места не столь прохладные.
За Парком тянулась полоса Мертвого леса. Когда-то здесь тоже шумела листва и сновали насекомые, но горячий торнадо опалил деревья мертвящим дыханием. Листья высохли и опали, усеяв подножия окостеневших от жара стволов. В Мертвом лесу добывали древесину для мебели и разных поделок. Сгорбившись и низко опустив голову, Лещинский прошмыгнул мимо знакомых дровосеков-нгенов, распиливающих толстый, в три обхвата, комель вывернутого с корнями мохнатого дуба. Карликам было не до того, чтобы смотреть по сторонам, двуручная пила то и дело застревала в твердом, как камень, лубе. Нгены обильно истекали ядовитым потом и матерились по-русски.
На опушке Лещинскому пришлось залечь, чтобы переждать патрульный бронеход, которым управлял камерунец Батиста. Белозубая улыбка африканца маячила за лобовым стеклом – бывший футболист вечно чему-то радовался, это не помешало бы ему пальнуть из огнемета по одинокому бродяге. С Батистой Лещинский был почти не знаком. Камерунец говорил только по-португальски и, как ни странно, на языке леворуких нгенов. Ланальюка переводил Батисте приказы и речи Корсиканца. В обществе других гвардейцев, между собой разговаривающих на смеси русского, английского и арсианского, камерунец только широко улыбался.
Когда хруст тяжелых шагов и басовитый рокот турбин затих вдалеке, Лещинский поднялся и бегом припустил в тень эстакады магистрального волновода. Бетонные опоры возносили к пылающим небесам сложное переплетение труб разного диаметра, снизу напоминающее трос толщиной с Останкинскую башню. Коренные обитатели мира под Чертовым Коромыслом не знали многожильных кабелей и прочей проводки. Они передавали и энергию, и информацию через хитроумную сеть волноводов, достигавших порой толщины человеческого волоса. Это было сущим проклятием для механиков, обслуживающих бронеходы и другую технику. Оборванный провод можно соединить, просто скрутив вместе два конца, а попробуйте таким образом починить оборванный волновод!
На Крысином пустыре припекало вовсю. Струи нагретого воздуха поднимались над развалинами. Казалось, что мираж возродил из пепла великолепные здания, которые когда-то здесь возвышались. Но с тех пор, как взрывная волна превратила их в груды щебня и битого кирпича, только мертвое колыхание зноя нарушало покой этого пустынного места. Лещинский шел крадучись. Как и положено побирушке из Чумного городища, рыскающему в поисках хоть какой-нибудь поживы. Ручной излучатель натирал подмышку, тяжелая батарея оттягивала пояс, но эти игрушки в любой момент могли выручить гвардейца, превращенного волею Корсиканца в разведчика-диверсанта.
«Ирония судьбы, – подумал Лещинский, озираясь по сторонам. – Каких-то три-четыре года назад я боялся идти ночью на заброшенное кладбище… И где? В Клетинском бору! А теперь топаю через огромную инопланетную помойку прямиком в логово отъявленных бандюганов, большая часть которых, к тому же, не люди…»
Потягивало гнилым ветерком. Сказывалась близость Канавы. У Лещинского появились попутчики, правда – недолговечные: пылевые смерчи оживили ландшафт. Лещинский узнал место, где недавно шел бой. На слежавшихся грудах мусора гвардеец увидел борозды, распаханные тяжелыми шасси бронеходов. Повсюду валялись обрывки амуниции хитников, обгорелое тряпье, но трупов не было. Божедомы, самая презираемая каста Чумного городища, не только обирали мертвецов, но и пускали в переработку тела. Даже отсюда было видно, как дымят смрадные печи на окраине Пустыря. Ветер доносил кислую вонь, поднимающуюся над щелочными чанами. Божедомы варили мыло.
Ветер стих, и душный, будто мешок, наброшенный на голову, зной вновь навалился на одинокого путника. Лещинский опять прошел под эстакадой волновода, которая пересекала пустыню города в северо-восточном направлении, соединяя Космодром с Грязным портом. Было бы проще двигаться вдоль эстакады, но дальше начинались Поющие руины. Соваться туда не стоило. Года за три до появления Лещинского под Чертовым Коромыслом большая орбитальная станция рухнула на город. Тысячи тонн высокочистых сплавов и композитных материалов, битком набитых сверхточной электроникой, пробили в городских кварталах, прилегающих к Грязному порту, кратер диаметром в полкилометра. Энергия взрыва была колоссальна. Металл станции сплавился с камнем зданий. На месте катастрофы как будто вырос стеклянно-металлический лес, который вибрировал на рассвете под лучами восходящего солнца, оглашая окрестности заунывными звуками. Поговаривали, что Поющие руины радиоактивны, но скорее всего их боялись по привычке, как всего чужеродного и необъяснимого.
Лещинский с удовольствием взглянул бы на Руины – в радиоактивность он не верил, не стали бы аборигены крутить у себя над головами ядерные реакторы – но делать такой крюк любопытства ради – большая роскошь для одинокого разведчика. Поэтому он свернул к набережной Канавы. Здесь начиналась буферная зона, разделявшая владения Корсиканца с дикими кварталами. В хорошие дни, когда солнце не слишком жарило, горячие торнадо не угрожали жилым районам, а из океана не приходила Высокая волна, на набережной собирался стихийный базарчик. Еще издалека Лещинский услышал многоязычный гвалт.
Вдоль парапета растянулись лотки и палатки. Раскачивалась на веревках сушеная рыба, выловленная в Канаве. Бутыли с мутной грибной настойкой призывно поблескивали на солнце. Нгены торговали на развес черным вонючим «божедомским» мылом. Птичники кудахтали, совсем как куры, впаривая немногочисленным покупателям какие-то корешки. Долговязый арсианец разложил на куске полиэтилена самодельные клинки. Лещинский не удержался, попросил у торговца разрешение посмотреть кривой меч, похожий на иззубренный ятаган. Рукоять, выточенная из прочной и эластичной, словно пластмасса, коры мохнатого дуба, пришлась по руке.
– То́хара са? – спросил он у торговца.
Желтоглазый торговец показал три крючковатых пальца, что означало трехдневный «колбасный» паек. Лещинский уважительно поцокал языком и щелкнул себя по кадыку, дескать, товар выше всяких похвал, и только бедность не позволяет мне обладать такой драгоценностью. На что арсианец ответил длинной горловой руладой, обозначающей у выходцев с Арсианы чувство глубокого удовлетворения.
Вернув клинок хозяину, Лещинский неторопливым шагом двинулся дальше. Внедрение в буферную зону можно было считать состоявшимся. Завсегдатаи толкучки не сомневались в его «социальном происхождении». Чтобы закрепить успех, Лещинский выменял у толстой бабы в черном платке и в каком-то невообразимом салопе низку вяленой рыбы-кошмарки. Бабе понравилась пьезоэлектрическая зажигалка. Такого добра во владениях Корсиканца хватало – рукастые нгены изготавливали их в ремонтных мастерских – но для обитателей диких кварталов зажигалки были ценностью.
На ходу счищая с рыбы твердую и колючую чешую, Лещинский начал потихоньку пробираться к выходу из базарчика. Он миновал торговцев хламом, которые примостились на ступеньках лестницы, ведущей к сизой, в масляных пятнах, глади пролива. Лещинскому захотелось посидеть у воды, перекусить, полюбоваться плывущими к океану радужными разводами, отражающими тусклое к вечеру свечение Кольца. Канава обмелела. Начинался отлив. Из ила торчал ржавый остов затонувшего катера. Лещинский присел на ступеньку, принялся зубами отдирать с рыбьего позвоночника розовые ломтики слабосоленого мяса.
– Угости девочку рыбкой, мистер… – раздался сзади испитой голос, лишь отдаленно напоминающий женский.
Лещинский обернулся. Голые кривые ноги в синяках и ссадинах, короткая замызганная юбка, брезентовая куртка, сквозь прорехи видна грязно-серая кожа, тусклые, слипшиеся космы, лицо одутловатое, щербатая улыбка, мутный взгляд – типичная шалашовка, вокзальная шлюха, бомжиха. По виду не понять, – то ли фаг «подобрал» ее где-нибудь в привокзальном сквере, то ли она стала такой здесь.
Лещинский протянул ей недоеденную рыбу. Шлюха проворно схватила полуобглоданный скелет, присела рядом с гвардейцем, кокетливо покосилась. От нее воняло так, что Лещинского замутило.
– Не хочет ли мистер отдохнуть? – осведомилась шлюха.
– С тобой, что ли? – буркнул Лещинский.
Шалашовка заерзала на ступеньке, придвигаясь.
– А хотя бы и со мной! – заявила она. – Я такое умею, что Зойкиным девкам и не снилось.
– Нет уж, благодарю…
Лещинский попытался встать, но вдруг кто-то сзади резко сдернул капюшон с его головы и приставил к горлу холодное лезвие.
– Ша, шеловеше, – прошепелявил неизвестный. – Шти тишо…
Баба визгливо расхохоталась, вскочила, ткнула гвардейцу в лицо недоеденной кошмаркой.
– Побрезговал! – торжествующе выкрикнула шлюха. – Побрезговал, щенок! Скажу Щеру, он мигом тебе муди отрежет!
Чья-то холодная и скользкая лапа быстро обыскала его, отняла нож, рыбу, пайку «колбасы» и фляжку с водой – все, что лежало в просторных карманах плаща. Потом обыскивающий нащупал на поясе Лещинского батарею.
– Шо ту? – поинтересовался Щер.
– Батарея.
– На шо?
– Продать хотел, – ответил Лещинский. – В ней много золота и платины…
– На шо? – тупо повторил Щер.
– Тю, змеюка, – встряла шалашовка, – это же рыжье, лягушачья твоя башка! Отдам Зубодеру, сделает мне платиновые коронки… А ну, импотент, скидавай шмотки!
– Сейчас-сейчас, – проговорил Лещинский. – Пусть только твой Щер заточку спрячет. Я все отдам, в живых оставьте…
– Оставим, оставим, – пообещала шлюха. – Попользуюсь тобой только. А то у этой долбаной ящерицы все не как у людей. У Щера нету хера! – скаламбурила она и зашлась идиотическим смехом.
Лезвие пропало. Лещинский поднялся, принялся медленно расстегивать плащ. Повернувшись вполоборота, он разглядел, наконец, дружка шлюхи. Это был рептилоид. Низкорослый, чуть выше взрослого нгена, ящер уставился на Лещинского немигающим взглядом. В лапах – длинный клинок, наподобие японской катаны, хвост нервно подрагивает.
– Ах ты… ящерица…
Гвардеец рванул из-за пазухи излучатель.

7

Шлюха истошно завизжала. И тотчас из темной дыры в гранитной облицовке набережной высыпала толпа чешуйчатых сапиенсов. Они обступили гвардейца, словно рапторы игуанодона, принялись шипеть, дергать хвостами, подпрыгивать от нетерпения, скалить мелкие острые зубы. Клинки разной длины и формы замелькали в лапах, рождая смертоносную радугу. От ящеров резко и незнакомо пахло, не так отвратительно, как от нгенов, но все же Лещинского затошнило. Он волчком крутился на месте, поводя стволом излучателя.
– Первого, кто рыпнется, завалю! – пригрозил Лещинский и пустил невидимый в солнечном свете тепловой луч над плоскими головами рептилоидов.
Луч прошелся по рубке затонувшего катера, дырявя проржавевший металл.
– Ша, шеловеше, – прошипел Щер, который, видимо, был у рептилоидов предводителем. – Шопай шобром, ушелеешь…
Лещинский хмыкнул. Похоже, его собирались похитить. Осталось полоснуть по сухожилиям, повалить и отволочь в дыру. А потом продать божедомам на мыло.
Считалось, что ящеры были первыми пришельцами под Чертовым Коромыслом. Поговаривали, что их очень много, что они предпочитают жить на нижних уровнях города, которые никто не считал. Корсиканец даже приказал засыпать все выходы из подземных коммуникаций на подконтрольной ему территории. Известно было, что рептилоиды не слишком дружат с техникой и предпочитают холодное оружие. Ходили слухи, что чешуйчатые устраивают в катакомбах жуткие ритуалы, во время которых поклоняются Сатане. Хотя понятно, что это полная чушь, бабий треп.
Правда, чем эти скупые сведения помогут ему сейчас?..
– Э-э, братва! – заорали на набережной. – Чо за дела?!
Русским вторили на своих языках англосаксы, китайцы, арсианцы и нгены. Смысл выкриков был один – гуманоиды возмущались некорректным поведением рептилоидов по отношению к человеку.
Лещинский оглянулся. По лестнице неслась вооруженная чем попало толпа постоянных посетителей и торговцев с базарчика. Возглавлял их арсианец – продавец клинков, в его руке сверкал «ятаган». Рептилоиды занервничали, стали шипеть еще громче и дергать хвостами еще резче. Наконец Щер указал «катаной» в сторону дыры. Несколько чешуйчатых подскочили к шлюхе, ловко сшибли ее с ног, подхватили со всех сторон и поволокли к темному зеву пролома.
– Шмы вше вштретимша, – пообещал Лещинскому Щер и припустил вслед за своей бандой.
Когда воинство жаждущих справедливости высыпало на галечное дно обмелевшего пролива, Лещинский успел сунуть излучатель в кобуру и подобрать свои нехитрые пожитки, которые ящеры почему-то бросили. Пропала только рубашка, так заботливо заштопанная Оксанкой.
Братья-гуманоиды кинулись обнимать Лещинского, хлопать гвардейца по плечам, галдя на всех языках.
– Х́та оро… Су-зия…
– Lucky son of a bitch, well done…
– Задолбали эти крокодилы…
– Крю расх, троу…
– Поймаю однажды эту суку, башку отвинчу…
Радостно возбужденная кучка повлекла Лещинского наверх. Кто-то сунул ему комок жевательной смолы, кто-то – кусок «колбасы», завернутый в светло-зеленый лист, похожий на капустный. А следом появилась и бутыль с «грибной» настойкой.
– Хлебни, братан! – посоветовал коренастый мужик в рваном матросском обмундировании, до глаз заросший рыжим курчавым мехом.
Лещинский благодарно кивнул, припал к горлышку. Кисловатая на вкус, отдающая маринованными опятами жидкость продрала горло.
– Меня зовут Глеб, – представился рыжий. – Но свои кличут Морпехом. Я на Северном флоте служил…
– Костя, – сказал Лещинский, пожимая веснушчатую лапищу.
– А это – Даррель, – Морпех кивнул на торговца клинками, который успел собрать свою продукцию в мешок.
– Мы почти знакомы, – проговорил Лещинский. – Ц́та но, Даррель… Благодарю за помощь.
Арсианец слегка поклонился.
– Ну а с нашими дружбанами, Люком и Арчи, – продолжал рыжий, – ты еще поручкаешься.
Морпех показал на худенького, наголо бритого паренька, облаченного в изгвазданный медицинский халат, и на карлика-нгена в кафтане с дырявым жабо, – те собирали с парапета нераспроданный хлам. Кто из них – Люк, а кто – Арчи, Лещинский не понял.
– Пока пацаны товаром заняты, мы успеем заказать у Торо что-нибудь пошамать… Погнали, братва, в шалман!
Морпех первым двинулся к вытянувшимся вдоль набережной развалинам, среди которых, в тени магистрального волновода, теснились с десяток халуп. Лещинский замешкался, и Даррель легонько, но настойчиво подтолкнул его вперед.
«Ага, – подумал гвардеец. – Это приглашение, от которого нельзя отказаться. Ладно, посмотрим, что им от меня надо. Может, что интересное расскажут».
Они подошли к дверям заведения. На покоробленной от сырости картонке красовалось изображение бутыли, обвитой «колбасным» полукругом. Морпех толкнул хлипкую дверь. Внутри, как ни странно, оказалось прохладно и светло. Ячейки контактной сети были в живописном беспорядке развешаны по дощатым стенам. Из потолка торчали трубки волноводов, откуда струился свежий воздух.
«Вот те раз… – опешил Лещинский. – Да у них тут классные инженеры, не хуже заводских! А этот сучонок Корсиканец жрачку для них зажимает…»
Собранные из разнообразного лома столики были почти все заняты. В основном – торгашами с рынка. Длинноволосый, задастый, как баба, тапер бренчал на дребезжащем рояле – невиданное диво в этих краях. Между столиками топталось несколько пар. Пахло жареной «колбасой», настойкой и незнакомыми Лещинскому специями. Гвардеец сразу почувствовал, что дико голоден.
Расторопный Морпех мигом обнаружил незанятый столик, замахал лапищей, приглашая приятелей. Расселись по табуреткам из гнутой металлической арматуры и кусков пластика. Морпех подозвал официанта, больше похожего на вышибалу. Прежде чем принять заказ, тот осведомился:
– Чем платить думаете?
Морпех хмыкнул, покопался в своем рюкзаке, выложил на столешницу глухо звякнувший мешочек.
– Что здесь?
– Так, ерунда, – отозвался рыжий и подмигнул арсианцу. – Помадки, чушики, вертячки…
– Годится, – буркнул официант и сгреб мешочек.
Хлопнула дверь, и в заведение вошли новые посетители. Ими оказались Арчи и Люк. Оба волокли по рюкзаку. Морпех свистнул, и они устремились к столику.
– Знакомьтесь, – сказал Морпех. – Это Арчи! – Рыжий ткнул жестким пальцем во впалую грудь бритоголового подростка. Арчи охнул и плюхнулся на табуретку. – А это… – морпех сделал драматическую паузу, указывая на нгена, – Скайольюк! В просторечии – Люк Скайуокер! Слыхал о таком? – поинтересовался он у Лещинского.
– Конечно, – отозвался гвардеец.
– Ну, мало ли… – протянул Морпех. – Ты из какого года?
Лещинский опешил.
– Я?..
– Да, ты! – нетерпеливо произнес рыжий. – Я, например, из девяносто седьмого. Арчи из шестьдесят четвертого…
В Колонии было не принято говорить о таких вещах, но, похоже, здесь имели другие представления о приличиях.
– Из две тысячи тринадцатого, – нехотя проговорил Лещинский.
– Ух ты! И как там? Наши выиграли чемпионат мира по футболу?
– Не знаю… Не фанат.
Официант принес поднос, на котором, помимо кружек и бутыли с грибной настойкой, скромно ютилось глиняное блюдо с горкой «колбасы» и несколькими пучками зелени. Дружки Морпеха возбужденно загудели. Даже эта малость была для них пиршеством. Лещинский же радовался, что неприятный разговор забыт.
Под «колбасу», зелень и настойку пошел общий треп. Хламоторговцы обсуждали мелкие операции, поминутно проскакивали какие-то «фриксы», «соляпы», «куртузки». То и дело упоминался Грязный порт. В какое-то мгновение Лещинскому показалось, что морпеховские дружки ходят вокруг да около банды высокородного Нарреля. И каждый раз, когда упоминались хитники, рыжий Глеб хитро постреливал в его, Лещинского, сторону голубыми глазами. Лещинский делал вид, что ничего не замечает. Он не собирался втягиваться в чужую игру. Наконец Морпех не выдержал, наклонился через стол к гвардейцу, спросил вполголоса:
– Откуда у тебя пушка, братишка?
Лещинский в недоумении поднял брови.
– Да ладно тебе, – продолжил рыжий. – Видел я, как ты ящериц пугнул… Знатный ствол, нам такие не попадались.
– Достал по случаю…
Морпех покрутил рыжей башкой, оглядел зал, забитый посетителями под завязку, и наконец сказал:
– Понимаешь, мы с пацанами шаримся по развалинам, добываем всякую техническую мутотень и сбываем в Колонию на запчасти. Собираем и цветмет… В общем – ничем не брезгуем, но все равно, как видишь, не жируем. А в Грязном порту есть одно местечко… Давно на него заримся, да руки коротки… Нам бы такую пушку, как у тебя, мы бы пробились. Не продашь?
Лещинский фыркнул:
– Нашел дурака!
Рыжий вздохнул, поскреб в щетинистом подбородке.
– Тогда помоги нам туда пробиться. Сорок процентов добычи – твои.
– Щедро, – отозвался гвардеец. – Через хитников пробиваться будем?
– Если совсем не повезет, – признался Морпех. – Но после того, как гвардейцы Корсиканца завалили Нарреля, хитники попритихли. Говорят, они на танкере, что сел на камни в устье пролива. Скоро последний побирушка сообразит, что в Грязный порт можно пробраться безнаказанно, и тогда ловить там будет нечего.
– А сейчас что там ловить? – с видом простачка осведомился Лещинский.
– Чудик! Это же порт! Корабли на приколе, доки, ремонтные мастерские… Да мало ли!
– Ладно, я понял, – отозвался гвардеец. – Когда идем?
– Да прям щас.
– По рукам!
Морпех расцвел. Хлопнул рукой по столешнице, рявкнул:
– Баста, братва!
«Братва» без лишних разговоров поднялась. Тощий Арчи схватил тарелку из-под «колбасы» и облизал.
Лещинский поднялся тоже. Он понимал, что место в Грязном порту, до которого у компашки Морпеха были «руки коротки», скорее всего, контролируется остатками банды высокородного Нарреля. Что ж, на определенном этапе неплохо иметь ловких попутчиков.
Вышли наружу. Начало смеркаться. Чертово Коромысло сияло червонным золотом, словно нимб на старинной иконе. Воздух посвежел.
– А ветерок-то попутный! – воскликнул рыжий. – Хорошая примета… Айда, пацаны!
И он нырнул в щель между шалманом и соседней хибарой. Следом за ним устремились Арчи и Люк. Арсианец Даррель выжидательно посмотрел на Лещинского.
– Понял, – буркнул тот и двинулся вслед за остальными.
Роль торговца клинками в команде Морпеха окончательно стала ясна. Даррель глаз не спустит с обладателя завидной пушки.
За пару минут они покинули небольшой поселок, гуськом втянулись в прилегающие городские кварталы. Солнце садилось все ниже, длинные тени пролегли через улицы, вдоль которых торчали вкривь и вкось уцелевшие стены. Аборигены не любили прямых углов и предпочитали не повторяться. Два одинаковых здания в городе Лещинскому еще не попадались. Правда, он и видел-то лишь небольшую часть этого суперполиса.
Когда они подошли к территории Грязного порта, солнце уже зашло. Полукольца Чертова Коромысла засеребрились, предвещая восход первой луны. Ветер окреп. Со стороны океана поползли тучи.
– Ух ты, братва! – обрадовался Морпех. – Похоже, заштормит… Дождик будет. Это хорошо, это нам на руку…
Грязный порт отделялся от городских построек широким бетонным рвом. Дождей давно не было, и в сухом русле скопился разный хлам.
– Пойдем по дну, – распорядился рыжий. – Через полкилометра – дренажная труба, она ведет до самых доков.
«Братва» ссыпалась в бетонную канаву, и, перебравшись через ржавые обломки, присыпанные мусором, пустилась в указанном направлении. Быстро темнело. Продираться сквозь завалы хламья приходилось почти на ощупь. И все вздохнули с облегчением, когда Морпех буркнул: «Пришли!» В бетонной стене зияло темное отверстие дренажной трубы, из которого веяло затхлым ветерком и смутно знакомым запахом.
– Ящеры! – пискнул Арчи.
– Твою мать… – процедил сквозь зубы Морпех.
Стены рва в этом месте были отвесными. Искатели технических сокровищ оказались в ловушке. Даррель сбросил с плеча мешок с клинками. Быстро раздал мечи подельникам. Лещинский выхватил излучатель, машинально проверил индикатор заряда батареи. Красный огонек ободряюще подмигивал. Волна рептильего запаха выплеснулась из трубы, лишь ненамного опередив вооруженную до зубов толпу чешуйчатых сапиенсов. Во рву, заваленном мусором, и так было не развернуться, а из-за рептилоидов стало еще теснее. Забрякали клинки. Тонко вскрикнул Арчи и пропал, сбитый с ног проворными ящерами. Кроя гадов трехэтажным матом, к нему рванулся Морпех, но завяз в вонючей толпе. Арсианец работал двумя клинками сразу, поминая какие-то волдыри на чьем-то заду. Из всей команды рыжего, похоже, он единственный владел техникой мечевого боя. Впрочем, и Скайольюк, как заправский джедай, крутился на одном месте, отсекая рептилоидам то лапы, то хвосты. Хлестала темная кровища, но ящеры не издавали ни звука.
Хуже всех приходилось Лещинскому. В рукопашной свалке толку от излучателя было ноль. Гвардеец никак не мог выбрать угол обстрела, чтобы ненароком не задеть своих. Он отступал под натиском настырных тварей, поводя стволом из стороны в сторону, не нажимая на гашетку. Наконец рептилоиды оттеснили его в трубу. Стемнело уже так, что в гуще схватки было не разобрать где свои, а где – чужие. И когда позади из тьмы тоннеля донеслось знакомое: «Ша, шеловеше…», Лещинский резко развернулся и вдавил спусковую клавишу до упора.

8

Ночь выдалась пасмурной, со стороны залива нагнало хмари. Тревожное поскуливание морских птиц не смолкало ни на минуту, предвещая бурю.
Лещинский ждал наступления темноты в обветшалом строении – то ли автомойке, то ли в станции технического обслуживания. Он бросил под стену пару пыльных сидений и попытался задремать, но проклятое адреналиновое опьянение не отпускало, не позволяя расслабиться. Сердце галопировало. От густого застоявшегося воздуха хотелось кашлять. Он лежал на спине, укрывшись плащом, глядел в потолок, покрытый желтыми разводами, и считал рептилоидов.
Раз – Щер, два – его бледный пучеглазый телохранитель. Три – рептилоид… Четыре – рептилоид… Пятому, раненому, удалось уйти – взобраться на стену канала, перепачкав бетон черной кровью. Шесть – рептилоид, тепловой луч угодил в оскаленную пасть, и черепушка взорвалась, как перегретый котел. Семь – не рептилоид, а Морпех. Рыжему вскрыли брюхо крест-накрест, но он продолжал биться, войдя в исступление берсерка.
Лещинский поймал его дикий взгляд. Глаза Морпеха жгли почти так же сильно, как и излучатель.
– Не фартовый ты, дружбан! – прокричал он. – Нам – пинцет! Беги, дуралей!
…Из прохудившегося резервуара капала вода. Попискивала, словно мышь, батарея излучателя, подключенная к контактной сети. Перезвон капели сплетался с этим писком в странно знакомую мелодию, казалось, небольшое усилие воли, и ты узнаешь ее…
В конце концов, ему надоело маяться. Он встал, проверил батарею, выглянул в оконный проем, оскаленный осколками стекол. Луны светили из-за туч, словно два желтых фонаря под матовыми плафонами. Чертово Коромысло лило приглушенный неоновый свет. Над заливом вспыхивали молнии, доносились отголоски далекого грома.
Лещинский прошелся по мастерским, разминая руки, сделал несколько приседаний, затем упал на пол и принялся отжиматься. Перевернулся на спину, стал качать пресс. Без особого фанатизма, не перенапрягаясь. Просто чтобы привести себя в тонус.
Ощущая приятный гул в мышцах, он поднялся, затем отсоединил батарею от сети, запитал излучатель. Пора было выходить. Тучи, словно по заказу, становились гуще и ниже, черной смолой затопила улицы тьма.
Он шел бесшумно. Подошвы сминали мотки сухих водорослей, заброшенные штормами далеко за разрушенные волноломы и набережную. Шуршали крылья невидимых в темноте птиц. Перекатывали громовые раскаты, звук шел то с востока, то с запада. Залив опалесцировал, светящийся криль жался к поверхности, предвкушая непогоду.
Купола складских пакгаузов. Покосившиеся стрелы подъемных кранов. Заржавевшие кузова машин – шагающих, колесных, на воздушной подушке – брошенных у обочины или просто посреди дороги.
Пятно костерка за бетонными стенами. Долговязые фигуры арсианца и арсианки у огня; их зрачки сверкают, отражая свет. Хитники или просто сладкая парочка, живущая сама по себе.
Резкие удары в бубен и гортанные выкрики: по замусоренной площадке между ремонтными мастерскими разгуливает нген. Набедренная повязка, на груди и ключицах – полосы, проведенные краской. Он бродит, коротко ударяя в бубен кончиками пальцев, он неотрывно смотрит в небо. Несколько нгенов валяются в наркотическом опьянении под забором. Эти тоже живут своей жизнью, своими традициями. Им плевать на Корсиканца, они выбрали дикарскую вольницу.
Нген с бубном повторяет одно и то же слово. Несмотря на скудные знания языков этой расы, Лещинский понимает его.
– Выворачивается-выворачивается-выворачивается…
И так – без остановок.
Держаться от таких подальше…
От моря несло тухлой рыбой. Эллинги просели на сваях. На волнах болтались гнилые доски и мелкий мусор. То и дело Лещинского окатывало брызгами, вода была горькой на вкус.
Старые танкеры стояли нерушимо, уткнувшись помятыми носами в разбитый бетон набережной. И было их не меньше пяти десятков. Кривой строй кораблей протянулся километра на два.
И в каком же из них…
Лещинский остановился в растерянности. Притулился к парапету.
Поломанные дебаркадеры. Лежащий на боку шагающий погрузчик-великан. Покосившиеся столбы волноводов. Приземистые здания портовых контор, которые едва просматриваются сквозь мрак.
Сквозь шум волн слышалось, как скрипит изъеденный водой, ветрами и временем рангоут мертвых кораблей. И еще…
Голоса.
Говорил арсианец, но по-русски.
– Стоять! Ствол брось на землю и руки покажи…
Ему ответили с характерными босяцкими интонациями:
– А че?.. Ну, ладно-ладно, щас… Это… полегче, а?
Что-то там происходило, за корпусом погрузчика, в рассеянном свечении фонаря.
Лещинский метнулся к машине, в один миг пересек открытое пространство…
Но понял, что место, которое он рассчитывал использовать вместо укрытия, уже занято. Там сидели пятеро. Они были одеты точь-в-точь в такие же плащи, какой носил и Лещинский. Вооружена пятерка была самострелами и обрезами. Лещинский отпрянул, перебежал за погнутую стойку волновода. А за погрузчиком тем временем продолжался разговор:
– Что тут забыл?
– Да я переночевать искал! Я же не знал, что тут занято.
– Откуда ты?
– Из Чумного городища.
«Ага, – подумал Лещинский. – Легенда о Чумном городище, оказывается, популярна в диких кварталах. «Откуда ты?» «А из Чумного городища!» И взятки с тебя гладки…»
– Бросай котомку, выворачивай карманы и вали отсюда!
– У меня нет ничего, командир. Пусто. Видишь, нет? Погляди-погляди!
Арсианец хакнул, затем послышались булькающие звуки, и Лещинский словно воочию представил перерезанную глотку чужака и окровавленный нож в руке парня, прикидывавшегося простофилей.
Банда Орхо Со Нон Нарреля обезглавлена. Другие хитники спешат вырубить под корень остатки лихого воинства высокородного. Зачем? На что они могли позариться в пропахшем дохлой рыбой и мазутом Грязном порту? На территорию? Вряд ли: город раскинулся на многие сотни километров, места всем хватает с головой. На общак? Может, Наррель действительно что-то припас на черный день. Ради влияния? Тоже причина… Нечего недобиткам Нарреля смущать своим присутствием другие шайки; следует навсегда вычеркнуть их из иерархии диких кварталов.
А может, они тоже проведали об аборигене. И спешат заполучить драгоценного пленника, пока на него не начали охоту остальные.
Пятеро вскочили на ноги. Через миг они скрылись за корпусом погрузчика. Зашаркали сапоги по бетону, загремело подвернувшееся под каблук железо: особой ловкостью налетчики не отличались. И тут же, фыркнув, взмыла в обложенные тучами небеса осветительная ракета. По площади потянулись острые тени, похожие на клинки, сотканные из тьмы. Кто-то гортанно выкрикнул, и затем грянул ружейный выстрел.
Лещинский понял, что настал черед действовать. Он обежал погрузчик. Ракета источала мерзкий красный свет, из-за этого казалось, будто подрезанный арсианец затопил своей кровью всю площадь. Чужак был еще жив, и Лещинский поспешил к нему.
Тем временем налетчики напоролись на кинжальный огонь ручных излучателей. Банда высокородного располагала лучшими стволами, которые только можно было раздобыть в диких кварталах. Тончайшие огненные иглы беззвучно плясали в воздухе, оставляя на кнехтах, якорных цепях и стальной шкуре погрузчика багрово пылающие шрамы.
Лещинский склонился над умирающим арсианцем, зажал рассеченную артерию, хотя это уже не могло отвратить смерть.
– Я ищу существо, которое вы держите в плену! Где оно?
Арсианец вяло пошевелился. Поволока, затуманившая его взгляд, растаяла.
– Говори! Ты сейчас умрешь, сделай хотя бы одно доброе дело в своей жизни! – зло прошептал Лещинский, ощущая, как чужая кровь обжигает ему руки.
Губы арсианца округлились.
– Я был… – прохрипел он, а затем перешел на свой язык: – Ш’хо т-лан-но…
Лещинский нахмурился. Он знал арсианский в пределах, необходимых для более или менее адекватного общения, но смысла фразы не уловил. К сожалению, сейчас на нем не было напичканного записывающими устройствами комбеза. Пришлось запоминать.
Раздался сухой хлопок, и следом взревело пламя. А затем еще хлопок и еще… костры разгорались один за другим, отмечая позиции обороняющихся. Налетчики, оказывается, запаслись бутылками с «коктейлем Молотова». Засев кто где, они метали их в конкурентов.
Конечно, против излучателей это был слабый аргумент, а разгорающийся пожар только мешал и тем, и другим.
Арсианец рассмеялся, хохот его сорвался в предсмертный хрип. Лещинский вытер руку об куртку покойника. Только рисковал зря и потерял время…
– Смотри! Там еще один из них! – закричал налетчик, высунувшись из-за груды ящиков. – Обошел, мразь!
Лещинский вскинул излучатель. Огненная игла скользнула по ящикам, сверкнули искры, и взвился белесый дым, вот только бандит успел нырнуть в укрытие. Гвардейца заметили остальные. С сердитым гулом мимо лица пронеслась арбалетная стрела, ударила самодельная дробь по бетону и железу. Лещинский снова кинулся к погрузчику, залег за массивной клешней манипулятора. На фоне пожара появилась контрастная фигура: бандит торопливо перезаряжал обрез и вертел головой, выискивая цель. Со стороны танкера ударил луч и пронзил налетчику голову. Лещинский выстрелил в следующего бандюгана. Огненная игла прошлась вскользь, рванула оставленная в поясной сумке бутылка с «коктейлем Молотова». Одежда на налетчике вспыхнула. Бандит заверещал и кинулся к воде. Но до парапета ему добежать не дали: вспыхнул луч, и беглец оказался без ног.
– Цу-Харрель! Цу-Харрель! – кричали с танкера. Хитники высокородного полагали, что в спину налетчикам стреляет арсианец, который на самом деле валялся с перерезанным горлом.
Лещинский бросился вперед, перепрыгнул через манипулятор, пропустил над головой очередную арбалетную стрелу, спрыгнул в воронку, где просевший бетон выдавал расположение подземных коммуникаций. Теперь арбалетчик был на виду.
Снова молниеносный лазерный росчерк, и бандит повалился с дырой в груди в огонь.
Осиротевшие хитники высокородного Нарреля, поддавшись жажде крови и азарту, бросились на налетчиков. Они выбирались из укрытий, сбегали по трапам танкера, смело шли через огонь.
– Цу-Харрель! – точно клич, повторяли они арсианское имя, не подозревая, что его обладатель остывает за погрузчиком.
Налетчиков не стали убивать. Их разоружили и избили под гогот и ругань на разных языках. Принялись связывать. Лещинский насчитал восемь хитников Нарреля. Плюс – три уцелевших налетчика.
– Па-тке! – выкрикнул сипло Лещинский, что означало «я ранен».
– Цу-Харрель? – В его сторону направились двое долговязых с излучателями. Поблескивали арсианские глаза, отражая свет пожара.
– Нет, – буркнул в ответ Лещинский. – Обознались…
Этих двоих он срезал одним импульсом. Вскочил на ноги и кинулся на остальных. Стрелял с бедра, зажав кнопку активатора и безжалостно расходуя энергию. Светящиеся глаза арсианцев, черные, как агаты, глаза нгенов, тревожный блеск белков человеческих глаз… Они все видели свою смерть: стремительную и беспощадную огненную иглу.
Лещинский выжег их всех: и хитников Нарреля, и связанных налетчиков. Без сомнений и без угрызений совести.
Не сбавляя темпа, пронесся дальше. Закрыл лицо полой плаща и прошел сквозь огненную стену, отделяющую его от ближайшего трапа.

9

Индикатор уровня заряда батареи излучателя мигал синим. Синий цвет у аборигенов мира под Чертовым Коромыслом – все равно что красный для землян. Лещинский знал, что энергии хватит на два-три коротких импульса. Негусто, в общем, если учесть, что ему придется остаться на месте заварушки и прочесать танкер. Для начала – тот, на котором обжились хитники. А пленника они могли держать где угодно.
Копаться среди покойников в поисках второй батареи Лещинский побрезговал. И не стоило терять времени: скольких еще стервятников могла привлечь стрельба и пожар. К тому же ветер крепчал, и гром рокотал уже не где-то в стороне, а над головой.
На палубе танкера было темно, воняло солярой, ржавчиной и тухлой рыбой. Вспышки молний то и дело выхватывали из тьмы горы мусора. На леерах, словно знамена разрухи, трепетали обрывки полиэтилена и тряпки. Лещинский направился к кормовой надстройке. На полдороге он уловил застарелый запах нгенов. Поджидали ли его во тьме отсеков? Или это всего лишь благоухали лежанки карликов?
Возле открытого люка Лещинский нашел керосиновую лампу. Щелкнул зажигалкой и поджег фитиль. Переступил через высокий комингс. Желтый дрожащий свет пал на переборки, покрытые облупившейся краской. Сделав несколько шагов, Лещинский остановился и прислушался: кто-то тихо всхлипывал. Вроде рядом, а вроде и нет…
Лещинский отыскал трап и пошел вверх, держа излучатель наготове и прижимаясь спиной к переборке. Запах нгена становился все сильнее.
Рубка управления.
Всполохи молний отражаются в мертвых глазах обесточенных экранов и циферблатов. Корабль стар, здесь нет «привидений» и других высокотехнологичных примочек. Панорамный иллюминатор вспыхивает белым, словно экран в кинотеатре, а потом угасает. И снова вспыхивает.
К штурвалу привязана нгенка в набедренной повязке. У нее сильно отекли руки и ноги, голова безвольно висит, грязные волосы закрывают лицо. Сквозь серую шерстку, покрывающую мускулистое тело, виднеются россыпи ссадин и кровоподтеков.
Лещинский осторожно вошел в рубку. Убедившись, что кроме нгенки никого больше нет, он первым делом открыл боковой иллюминатор. Загудел ветер, выдувая смрад.
Нгенку привязали липкой лентой, похожей на земной скотч. Лещинский нашарил в кармане плаща складной нож, затем перерезал путы. Нгенка резко вскрикнула, когда гвардеец рывком содрал «скотч» с ее лохматых рук. Впрочем, боль пошла на пользу: чужачка пришла в себя.
– Ты понимаешь меня? – Лещинский встряхнул ее за плечо.
– Да, друг, – ответила она, часто моргая. – Всегда благодарен, друг.
– Я ищу другого пленника, – принялся втолковывать Лещинский. – Он не такой, как ты или я. Он совсем другой, ты видела такого?
Нгенка заморгала еще чаще, глядя в сторону.
– Да! – На ее черном от бородавок лице прочиталось озарение. – Низ-низ, там! – развела карлица руками. – Похож тебя, но белый. Зраки – круги, – она распахнула глаза так широко, как только смогла.
– Где? – поторопился спросить Лещинский.
– Низ-низ, – повторила нгенка и ткнула пальцем в палубу.
– Уходи отсюда немедленно! – приказал Лещинский. – Спрячься до рассвета где-нибудь в порту, а потом беги! Ты меня не видела и не знаешь, – только так сможешь отблагодарить. Это понятно?
– Да… – склонила голову карлица.
Лещинский снова вернулся на трап. Спустился на нижнюю палубу и у входа в коридор столкнулся носом к носу со старым арсианцем.
Арсианец был однорук, лицо его бугрилось шрамами и наростами дикого мяса. Вместо отсутствующей конечности к культе крепилось приспособление вроде кузнечных клещей.
Ими-то арсианец и попытался отнять у Лещинского излучатель. Лещинский нажал на активатор, луч полоснул по переборке и подволоку. Брызги расплавленного железа окатили обоих щедрым душем. Оба закричали и отпрянули друг от друга, судорожно тщась сбить с одежды и кожи багровые капли. Лещинский выронил излучатель и лампу. «Керосинка» покатилась по палубе, грязно-желтый свет заметался по переборкам. Одежда дымилась, обожженная плоть белела, точно вареная курятина, чтобы вспухнуть потом волдырями. Воздух наполнился вонью горелых волос, кожи и пластика. Арсианец, все еще окруженный дымными струями, поднял пистолет. У него было оружие с родной планеты – массивная штука, вроде дуэльного лепажа, но с револьверным барабаном. Дуло, широкое, словно железнодорожный тоннель, смотрело Лещинскому в лицо.
Снова пахнуло нгенами.
Карлица запрыгнула Лещинскому на спину. Оттолкнулась, заставив гвардейца упасть на колени, и с истошным визгом метнулась на арсианца. Прогремел выстрел, тяжелая пуля ушла звенеть рикошетами по коридору. Нгенка сбила старика-арсианца с ног и впилась зубами в остроконечное ухо. В следующий миг на хитника навалился и Лещинский.
Клещи приложили его возле виска так, что глаза застелила кровавая мгла. Лещинский понял, что готов отключиться. Поэтому он ударил ножом наверняка, чтобы арсианец больше не поднялся. У арсианцев была толстая грудная кость, она надежно защищала оба сердца. Но Лещинский знал, где у них проходит брюшная артерия.
После он уселся, прижавшись спиной к переборке, и отпихнул каблуком грязный нож. Дыхания не хватало, руки и ноги немели. Из раны на голове струилась кровь, стекая по щеке и щекоча шею. Нгенка отскочила от арсианца к противоположной переборке и принялась яростно отплевываться.
– Ты почему не ушла? – спросил Лещинский слабым голосом.
Нгенка застыла с высунутым языком. Передернула плечами в нечеловеческом движении.
– Оно-то близо. Этот охрана оно, – проговорила сбивчиво.
Лещинский заскрипел зубами, глухо застонал, оттолкнулся от переборки и встал. Колени тряслись, голова кружилась. Приехали, в общем. Но цель, похоже, была рядом. Лещинский подхватил оружие – и свое, и арсианское, нашарил на палубе лампу.
– Беги отсюда, – он вяло взмахнул излучателем. – Ну! Чем быстрее отсюда уберешься, тем больше у тебя шансов дожить до рассвета. Не тормози!
– Да, – смиренно буркнула нгенка и поплелась к трапу.
Коридор закончился люком, запертым на массивный висячий замок. Справа, в бывшей бытовке на столе из ящиков все еще горела свеча. Лещинский увидел складное кресло с парусиновым сиденьем и спинкой, на столе и на палубе валялся ворох арсианских глянцевых журналов. Лещинский решил, что здесь обитал однорукий.
Остатков энергии в батарее хватило, чтобы пережечь дужку замка. Остатков сил – чтобы сдвинуть створку люка.
Он повалился на палубу. Перед глазами мелькнули деревянные шконки в два ряда, бельма плафонов из матового стекла, переборки, забранные деформированными панелями из пластика, и долговязая, похожая на арсианскую, худая фигура.
Существо вышло из тьмы. Оно двигалось тяжело, рывками, словно плохо смазанный механизм. Словно длинные конечности с трудом сгибались в суставах.
Лещинский приподнялся на локтях. Нащупал рукоять трофейного револьвера.
Существо остановилось. Чуть наклонившись, протянуло Лещинскому пятипалую, почти человеческую руку. Лещинский заглянул в круглые светло-желтые глаза и опустил револьвер. Протянул руку навстречу.
– Я знал, что ты придешь, – сказало существо низким, слегка резонирующим голосом. – Это добрый знак. – Оно помогло Лещинскому подняться. – Значит, мы выполним свои миссии. Как и было предначертано.
– Где ты успел так хорошо выучить русский? – изумленно спросил гвардеец, глядя в белое, точно присыпанное пудрой лицо чужака.
Круглая, вместительная черепная коробка. Большие прозрачные глаза. Ряд вертикальных щелей, похожих на жабры, вместо носа. Узкий, словно прорезанный бритвой – из жалости, чтобы просто был – рот.
Урод уродом, конечно, но гуманоид. Чего и следовало ожидать. Иначе бы люди не пользовались достоянием местной цивилизации столь успешно.
– Я наблюдал, – ответило существо. – Я – наблюдатель.
Оно было на голову выше Лещинского. В темной одежде, похожей на деловой костюм. Оно стояло и терпеливо ждало, пока Лещинский рассмотрит его с лысой макушки до обутых в бесформенные ботинки ног. Спокойное, чуть унылое, прекрасно говорящее по-русски.
Казалось, спроси, и сейчас же получишь ответ на любой вопрос.
Почему брошен город?
Куда делись местные?
Остались ли еще аборигены или планета отдана на откуп пришельцам?
Ящик Пандоры.
Этот образ внезапно пришел на ум, и Лещинский почувствовал страх. Словно в руках у него оказалась бутылка со сказочным джинном, способным с одинаковой легкостью и возводить дворцы, и разрушать города. Чувство было таким острым, что захотелось захлопнуть люк, приварить его створку к комингсу, замуровав, таким образом, желтоглазого до лучших времен, а быть может – навсегда.
К черту дурные мысли. К черту предчувствия. Корсиканец будет должен ему отпуск.
– Меня зовут Костя, – представился он, взяв себя в руки.
– Тарбак, – назвало себя понятливое существо.
– Ты ведь с этой планеты? – на всякий случай уточнил гвардеец.
– Да.
– Хорошо. А остальные ваши где? – не удержался Лещинский.
Тарбак указал пальцев в подволок.
На лунах? На орбитальных станциях? В другой галактике? На том свете? Что он имел в виду?
– Ладно. Давай-ка выбираться отсюда, – Лещинский снова заглянул аборигену в желтоватые глаза. – Идем со мной. Я – друг.
– Я знаю, – отозвался Тарбак.
Они пробрались через пропахшую сырой нефтью и смертью утробу танкера, поднялись на верхнюю палубу. Пожары на набережной потухли. Порт был темен и мертв. Завывал ветер в трубках волноводов да заунывно скрипели ржавые стрелы подъемных кранов, нехотя покачиваясь под натиском бури.
– Что, Тарбак, похозяйничали мы у вас, да? – проговорил Лещинский, вглядываясь во тьму.
– Да, – согласился абориген.
– Ты, надеюсь, в курсе, что мы не по своей воле оказались здесь?
– Я знаю.
– Вот и отлично. Думаю, претензий у тебя не будет. Выживали, как могли…
– Идут ящеры, – перебил гвардейца Тарбак.
– Вот бли-иин… – протянул Лещинский; в свете молнии он увидел, что возле трапа стягивается кольцо гротескных теней.
Гвардеец схватил аборигена за локоть и потащил на бак. Тарбак двигался уже не так заторможенно, как в первые минуты их встречи, но все еще был якорем. Не стоило и мечтать, что с ним удастся пробиться сквозь рептилоидов.
– Плавать умеешь? – спросил Лещинский, с отвращением глядя на бурную и грязную воду. Рана на голове болела, словно в череп забивали гвоздь: бум-бум, бум-бум. А гвоздь шел криво, с выкрутасами. Но другого выхода, похоже, не было.
– Да. Я – двоякодышащее, – Тарбак медленно, точно страдал радикулитом, наклонился и стал так же неторопливо снимать ботинки: расстегивать какие-то пуговицы, липучки, замочки.
А трапы уже содрогались от поступи рептилоидов. Шипение и клекот чешуйчатых хитников были отчетливо слышны даже сквозь шум бури.
– Нет-нет! – Лещинский подтолкнул аборигена к лееру, огораживающему бак. – На это нет времени! Давай прыгай так, Тарбак!

10

Мир под Чертовым Коромыслом утонул в белом шуме дождя.
Море – холодное, горькое, беспокойное. Дождь – тоже холодный, со вкусом ржавчины, навязчивый, словно попрошайка с заводской площади. У Лещинского было ощущение, что он поменял одни бездушные объятия на вторые точно такие же. И хоть под переполненными водой ботинками была бетонка, а не зыбкое песчаное дно залива, но каждый шаг давался с трудом.
– Не умирай, – прозвучал из сенсорной мглы нечеловеческий голос Тарбака.
– Не дождешься. – Он хотел усмехнуться, но боль в разбитой голове заставила лишь гримасничать, а глаза горели от слез, которые выступили сами собой.
– Я тебе помогу.
– Ну конечно…
Где они?
Дождь обесцветил и размыл город. Превратил в серый призрак. Вдоль улицы тянулись здания, похожие на водяные миражи. Лещинский утратил чувство направления. Просто переставлял ноги, как зомби, следуя лаконичным указаниям аборигена.
Наверное, они еще в Грязном порту. Наверное, в южной его части. Наверное, все сильнее углубляются в дикие кварталы.
Из тумана с гулом выкатил вечный обруч. Пронесся вокруг них, сильно наклонившись на вираже, затем снова исчез за стеною дождя.
– Мы почти пришли. Не умирай.
– Заткнулся бы, зануда…
Гулкий удар, скрип. И дождь вдруг иссяк. Больше никто не хлещет мокрыми ладонями по лицу. Можно упасть где угодно. Повсюду сухо. Это не залитая водой улица. Не терзаемая волнами полоска грязного галечного пляжа. Не песчаное дно, которое не хотело отпускать.
Темнота. Первозданная темнота эпохи до Большого Взрыва.
И затем – вспышка. Это «привидение» вспухло, заполнило собой весь объем просторного цилиндрического помещения. По выгнутым стенам заструились световые разводы. В их пульсации был заложен какой-то смысл, и стоящий посреди зала Тарбак походил на ветхозаветного пророка, внимающего неопалимой купине. В глубине здания что-то ожило. Загудело, завибрировало, залязгало металлом по металлу, забулькало жидкостями и газами, устремившимся по трубопроводам.
– Убери иллюминацию, кретин, – сквозь зубы просипел Лещинский. – Мы сияем на весь район.
Тарбак взмахнул рукой, и свет погас, а «привидение» снова сжалось в бледный шар.
Лещинский закрыл глаза. А когда открыл их снова, на голове уже оказались туго завязанные бинты. Рану прикрывала пористая, как губка, подушечка, и боли совсем не было.
Тарбак сидел рядом с Лещинским на корточках, сложив руки, словно богомол.
– Теперь я превращусь в одного из вас? – пробурчал, едва шевеля растрескавшимися губами, гвардеец.
– Почему? – удивился Тарбак.
– Да так, культурные стереотипы, – ответил Лещинский, и абориген, скорее всего, ничего не понял.
– Ты спас меня, я спас тебя. И скоро тебе станет легче, – пообещал Тарбак. – Мы не очень отличаемся по крови.
– Спасибо, – Лещинский ощупал повязку. Опасно было доверять латать раны инопланетянину, но в его ситуации выбирать не приходилось. Костоправы Колонии вообще резали по живому и лелеяли мечту обнаружить заменитель пенициллина. – Чем быстрее мы доберемся до Забора, тем лучше.
Тарбак уставился на тусклый шар «привидения».
– Я иду на Космодром, – сообщил он.
Лещинский подобрался.
– Черта с два! Мы идем в Колонию к Корсиканцу! – И видя, что чужак не понимает, договорил спокойным тоном: – Только в Колонии мы будем в безопасности.
– Я в своем мире, и я не пленник. Я ведь не пленник?
Лещинский развел руками. Мол, еле живой, без оружия. Какая я тебе угроза?
– Нет. Конечно, нет.
– Меня долго держали в плену. Я должен делать свою работу.
– Слушай, твой мир – уже не твой. В городе поселилась орда самых разных инопланетяшек – от ящеров до птичников, и я не говорю о тысячах гуманоидов, вроде нас с тобой. Они пользуют этот мир по полной, и им твои законы – не указ. Ты попался один раз, попадешься и во второй.
Тарбак склонил голову.
– Я нахожу смысл в твоих словах. Найди и ты в моих. Я – наблюдатель. Меня ждет работа на Космодроме. Очень важная работа. От этого зависит все.
– Так уж и все? – усмехнулся Лещинский.
Тарбак указал в потолок, как в первую минуту их встречи на корабле.
– У нас много объектов вне мира. Я должен следить за ними. Иначе они могут упасть на город. Ты видел кратер?
– Видел, – Лещинский почесал лоб под повязкой. – Так это, оказывается, ты недоглядел…
– Идем со мной на Космодром, – Тарбак положил руку Лещинскому на плечо. – Меня долго не было, и что-то уже, быть может, поздно спасать. Но я должен проверить. Я сделаю свое дело, а потом пойду с тобой в Колонию.
Лещинский задумался. Заставить Тарбака выполнить то, что приказал Корсиканец, он не может. Джинн вырвался на волю, делает, что хочет. Точнее, что считает нужным. Это пришельцы ничего не знают об аборигенах и привыкли воспринимать их как абстракцию. А у местных, оказывается, тоже имеются свои заботы.
– Как называется ваша планета? – спросил Лещинский, чтобы оттянуть время принятия решения.
– Земля, – ответил Тарбак.
Лещинский фыркнул. У него возникло подозрение, что абориген морочит ему голову.
– Земля под Небесной Аркой, – поправился Тарбак. – Или Земля-под-Аркой. Я не вижу разницы. Мы все называем родные миры одинаково.
«М-да, – подумалось Лещинскому, – Сахарнов будет счастлив, если я заявлюсь к его камельку в компании этого уникума».
– Когда придем в Колонию, я познакомлю тебя с одним хорошим человеком. Он профессор… не понимаешь? Учитель. Старый, умный, местами занудный, вроде тебя. Ладно, – Лещинский махнул ладонью, словно муху отогнал. – Космодром далеко. Если у вас не изобрели телепортацию, то нам туда шагать и шагать.
– Я собираюсь подыскать подходящую машину.
Тарбак повернулся к «привидению». Призрачный шар послушно придвинулся к аборигену. В матовой глубине возникло переплетение спиралей, похожих на нити ДНК. Затем шар трансформировался в полусферу и развернулся плоской стороной к Тарбаку.
Вязь мерцающих иероглифов отразилась в круглых глазах аборигена.
– В двух кварталах находится лавка сложной механики, – сообщил он. – Предложение: не ждать окончания бури. Там мы найдем средство, которое на ходу.
Лещинский натянул на голову мокрый капюшон.
– Что ж, в путь – так в путь.
Дождь все еще шумел. Пик его неистовства миновал, теперь он напоминал скорее холодный душ среднего напора.
Тарбак снова шел впереди: размеренно и без лишних движений, словно бронеход на марше. Иногда, не сбавляя шаг, он выворачивал шею чудовищным образом и глядел на Лещинского, проверяя, а не отстал ли попутчик.
Лещинский брел, посмеиваясь про себя. И дело было не в снадобье, которым Тарбак запечатал его рану, словно сургучом. Почему-то вспомнилась «Песня о друге» Высоцкого. «Если ж он не стонал, не ныл, пусть он хмур был и зол, но шел…»…
Вот так, в одной связке. Да, до самой вершины: их цель возвышалась над остальными зданиями причудливым кособоким сооружением.
– Почему вы всегда строите криво? – спросил Лещинский, разглядывая «Пизанскую башню», нависшую над крышей соседнего дома.
– Как это – криво? – не понял Тарбак.
– Проехали, – буркнул Лещинский и перевел взгляд на рифленую металлическую плиту, закрывавшую вход в строение.
Навстречу Тарбаку выплыло «привидение». Струи дождя порождали внутри бесплотного шара помехи, похожие на водяную рябь.
Все произошло быстро. Беззвучный диалог длился не больше пяти секунд. Над фронтоном вспыхнуло неоновое освещение, металлическая плита отъехала в сторону. За ней оказалась обычная пластиковая дверь.
Лещинский хмыкнул. Похоже, у Тарбака были некие особые полномочия, и перед ним открывались все двери в городе. В таком случае, он мог стать втройне ценным союзником. Не следовало портить с ним отношения.
Внутри башни сияли огни, да так ярко, что Лещинскому пришлось на какое-то время прикрыть глаза ладонью. Напротив входа располагался высоченный рекламный щит. Спиральный пандус поднимался к крыше, на нем бок о бок стояли шагающие машины самых разных типов и раскраски. Каждая из них была подключена к контактной сети; под открытыми «фонарями» угадывалось свечение пультов, находящихся в режиме ожидания.
Вот такие сокровищницы встречались в неказистых с виду строениях. Можно было перерыть половину района, повсюду находя лишь рухлядь, черепки и ни на что не годные безделушки, но здание, забитое до отказа функционирующей техникой, попросту не заметить. Тут нужно было знать, где искать. Абориген знал, точнее, умел доставать такую информацию из городской сети.
Тарбак поднялся по ступеням на платформу, что возвышалась над полом. Оглянулся в ожидании, когда Лещинский перестанет таращиться на технику и последует за ним. Как только гвардеец взобрался и подошел к Тарбаку, перед которым корчилось и меняло форму очередное «привидение», платформа вздрогнула и поползла вверх.
Лещинский устало привалился к хромированным перилам и поинтересовался:
– Мы в кредит берем или как?
Абориген не ответил, теперь одним глазом он смотрел в глубь «привидения», на переплетение морозных узоров иероглифов, вторым – на машины.
– Нам подойдет этот…
С одной стороны платформы опустились перила. На пандусе ожил треножник с короткими мощными шасси, двойным «фонарем» и бульдозерным отвалом, покрашенным в «тревожный» синий цвет, на гидравлических манипуляторах. Его турбины подняли ветер и взметнули пыль.
– Почему они все – на трех ногах? – не удержался Лещинский. – Неудобно ведь!
– А как может быть иначе? – рассеянно удивился Тарбак.
Бульдозер шагнул вперед и переместился на платформу. Абориген дважды фыркнул, затем обошел машину, отыскал лесенку и принялся взбираться. Лещинский поплевал на ладони и с привычной сноровкой поднялся в кабину. Сразу же закрыл «фонарь», вывел пульт из ждущего режима, приладил на перебинтованную голову гарнитуру.
Тарбак возился дольше, но у него было время подготовиться: платформа опускалась неторопливо.
Камеры заднего вида показали, что в стене башни открывается проход. Ворота были расположены напротив дверей, которыми воспользовались Лещинский и Тарбак, строители «лавки сложных механизмов» спрятали их за рекламным щитом. Лещинский увидел, как в свете, падающем из ворот, серебрятся струи дождя.
Тарбак взялся за рычаги. Бульдозер, мелко переступая шасси, развернулся на платформе.
А затем двинул размеренным шагом в ночь.

11

Тарбак направил трехногий «бульдозер» в тоннель, который был проложен под заливом. Абориген сверился с картой в бортовом компьютере и сообщил, что они доберутся до Космодрома кратчайшим путем, минуя Колонию на безопасном расстоянии.
Лещинского этот маршрут устраивал. Чем дальше от патрульных флаеров и бронеходов – тем лучше. Ребята не обрадовались бы при виде прущей из диких кварталов дуры с опущенным отвалом. Такая бы проделала дыру в Заборе в два счета. Но прежде ее бы заметили с воздуха и встретили огнем тяжелых излучателей.
Освещение в тоннеле не работало, в лучах фар то и дело появлялись кузова колесных и шагающих машин, брошенных посреди дороги. Тарбак не очень хорошо справлялся с управлением. Когда Лещинскому надоело терпеть сотрясения от ежеминутных столкновений, он взялся за рычаги сам. Гвардеец прибавил ходу, опустил отвал ниже и повел бульдозер, ориентируясь по радару. Малогабаритные машины сносил с дороги, а тяжелые огибал с привычной сноровкой, наработанной во время уличных боев.
– Что за бедлам… – процедил он, направляя бульдозер в зазор между многоколесным грузовиком и уткнувшейся в стену тоннеля шагающей цистерной. – Что стряслось? Почему вы бросили все внезапно и вот так? Вы от чего-то бежали?
– Мы не бежали, – ответил Тарбак невозмутимо. – Просто пришло время. Путь позвал. У вас разве такое не случается?
– Что ты имеешь в виду? – Лещинский покосился на соседний «фонарь», за затемненным стеклом очертания Тарбака не просматривались, но ему казалось, что чужак тоже смотрит в его сторону.
– Когда все растворяются в Пути, – пояснил Тарбак.
– Нет, – усмехнулся Лещинский, снова поворачиваясь к дороге. – Случается, саранча мигрирует. Лосось плывет во время нереста против течения. Киты выбрасываются на берег. Но с людьми такого не происходит.
– Предположение: ты не так хорошо знаешь свою расу, как думаешь.
Лещинский не ответил, только переключил фары на дальний свет да повысил передачу: впереди был пустынный отрезок шоссе. После жизни бок о бок с арсианцами, нгенами и птичниками у него выработался иммунитет к нечеловеческой логике и заморочкам, понять которые представителям другой цивилизации не под силу. Лучше не спорить, суть все равно со временем прояснится. Заперты в этом мире, как заключенные в одной камере, не сбежать. Волей-неволей приходится искать пути к взаимопониманию.
…На выходе из тоннеля они протаранили заслон из разномастных машин. Грохот при этом стоял такой, что, наверное, сам Корсиканец проснулся. Примерно через километр они бросили захромавший бульдозер в чаще укропных деревьев и продолжили путь своим ходом.
Было раннее утро, дождь прекратился. Сквозь разрывы в тучах виднелось подсвеченное алыми рассветными лучами Чертово Коромысло. На востоке, на фоне кривобоких небоскребов, словно сошедших с иллюстрации к «Хребтам безумия», растекалось золотистое зарево.
Примерно через полчаса послышался нарастающий гул турбин. На фоне низких фиолетово-черных туч флаер был незаметен; Лещинский и Тарбак поспешили спрятаться под мостом возле химзавода, на котором аборигены производили жидкий кислород для своей космонавтики.
– Он не будет долго искать, – прошептал Лещинский, прижимаясь спиной к эстакаде. – Скоро повернет на базу. Но бдительность усилят. Не исключено, что направят к северной границе пару бронеходов.
– Кого направят? – Тарбак удивленно уставился желтыми глазами на гвардейца.
– Мы так величаем ваши шагающие боевые машины. Кстати, как вы их называли сами?
– Это не имеет значения, – увильнул Тарбак. – Так, как ты сказал, – тоже хорошо.
Вдали бабахнуло. Загуляло эхо среди пустынных дворов и глухих бетонных заборов. Зазвенели стекла в окнах заводского корпуса. Осыпалась листва с чахлых укропных деревцев.
– Все, – Лещинский отвалился от эстакады. – Взял звуковой барьер над Космодромом. Можем идти дальше.
И они пошли. Вдоль трубопровода, ведущего к стартовым столам и монтажно-испытательному комплексу. Держась в тени. В считаные секунды находя укрытие при малейшем подозрительном шуме. Фронтир Колонии проходил в пяти километрах южнее, но в буферной зоне можно было напороться на патруль гвардейцев или на головорезов-хитников.
Тянулись пустыри: заросшие колючими кустарниками, замусоренные донельзя еще во времена аборигенов. В траве и среди поросших охряным мхом камней копошились угольно-черные аспиды. Насекомые, похожие на земных кузнечиков, скакали с ветки на ветку, с былинки на былинку и встревоженно стрекотали путникам вслед. Пахло пылью, сухой травой и какими-то цветами. Из жаркого марева на горизонте постепенно вырисовывался почти правильный параллелепипед монтажно-испытательного комплекса. Чуть в стороне обретала объем и осязаемость похожая на поганку башня Диспетчерской.
Лещинский на ходу подкрепился глотком воды, передал флягу Тарбаку. Чужак без всякой брезгливости припал к горлышку. Задергал хрящеватым кадыком, захлюпал лицевыми жабрами, роняя на одежду капли.
Путь к Космодрому забрал около часа. Ночная хмарь почти разошлась. По небу теперь плыли белоснежные, чуть размазанные ветрами, бушевавшими на высоте, кучевые облака. И солнце жарило беспощадно, словно в последний день. Оно то пряталось за облаками, то сияло в прорехах, заливая город расплавленной медью.
Вот и пришли…
Забор давно разрушен. Секции стоят через одну, а рядом – стена бурьяна почти такой же высоты. Конструкции ближайшего стартового стола едва угадываются вдали. Полусферы антенн дальней связи смотрят в небо, в их оплетенных плющом чашах давно гнездятся птицы. Громада монтажно-испытательного комплекса окружена десятком строений поменьше. Там им делать нечего, им нужно к «поганке» Диспетчерской башни.
Они пробились сквозь заросли сорняка. Тарбак обзавелся уймой ссадин. Его белая, словно присыпанная пудрой голова покрылась розовыми, похожими на экзему пятнами.
– Вот теперь ты очень похож на человека, – высказался Лещинский, снова свинчивая с фляги крышку.
Тарбак ничего не ответил, только сверкнул глазами. Затем протянул Лещинскому руку, требуя, чтобы гвардеец оставил пару глотков и ему.
Массивная плита, блокировавшая вход в Диспетчерскую, была покрыта потеками и похожими на прорвавшиеся прыщи кавернами. Почуяв присутствие живых существ, сейчас же из воздуха соткалось «привидение».
Тарбак прошел сквозь него и положил ладонь на плиту.
– Пробовали вскрыть лазером? – Палец без ногтя скользнул вдоль глубокого шрама на металлической поверхности. – Не самое умное решение.
Лещинский пожал плечами. Поглаживая небритый подбородок, он рассматривал башню.
Высокая, метров двадцать высотой. Венчавший ее купол был сделан из затемненного плексигласа. Снизу купол подпирали фермы, на которых располагались прожектора и антенны.
Когда гвардейцы не смогли прожечь вход в башню, последовало предложение высадиться на купол из флаера и вскрыть плексиглас. Но Корсиканец был в тот день не в духе, поэтому он лишь махнул на затею рукой. «Над нами столько всякой хрени крутится, – сказал он. – Лучше не лезть своими грязными лапами в чужой космос».
Тарбак повернулся к «привидению», и оно замерцало, отреагировав на взгляд аборигена. Наверху, среди ферм, загудели электромоторы. Показалась решетчатая платформа подъемника, она опускалась на тросах, чуть покачиваясь.
– Значит, ты работал наблюдателем в каком-то другом месте, когда наши пытались прожечь вход в башню, – проговорил Лещинский. – Где же, любопытно?
– В другом месте. Ты правильно сказал, – ответил Тарбак, забираясь на платформу, что зависла в метре над землей. – Идем, нужно торопиться.
У Лещинского закружилась голова, когда платформа, покачиваясь, рванула вверх. К счастью, подъем занял всего минуту. Зашелестели створки технического люка. Промелькнули фермы и волноводы, затем платформа оказалась в освещенном холодным светом зале. Неоновые трубки мерцали, некоторые гасли и через миг зажигались снова. Натужно гудела вентиляция. Стоял тяжелый запах горячего пластика.
Тарбак уверенно направился к дверям. Лещинский, озираясь, последовал за аборигеном.
Сначала – коридор, затем – лестница с хромированными, звонко отзывающимися на шаги ступенями.
Несмотря на любовь аборигенов к кривизне и неправильным пропорциям, верхний зал был идеально круглым. Мигали огнями ждущего режима подковообразные пульты. Висело под куполом огромное «привидение», возле него, словно луны, кружили «привидения» поменьше. Из окон открывался вид на Космодром и на окраину города.
– Сколько тебе понадобится времени? – Лещинский устало опустился на кресло перед одним из пультов.
Тарбак неуверенно похлопал лицевыми жабрами. «Привидения» тем временем ожили, внутри их заметались объемные узоры. «Операционная система загружается», – усмехнулся про себя Лещинский.
Мелкие «луны» окружили Тарбака. Внутри их возникали причудливые образования. Появлялись и трансформировались в другие, более сложные. Абориген взопрел, ссадины и пятна на его лице стали еще ярче, на черепе заблестели капли пота.
Вышли из ждущего режима пульты. На каждом засветились экраны.
– Если мы надолго, то надо найти воду и еду, – расслабленно бросил Лещинский.
В зале на несколько секунд потемнело: это пронеслась мимо купола стая птиц. Лещинский подобрался: он увидел, как разворачиваются антенны дальней связи и как беснуются в воздухе потревоженные обитатели их чаш.
– Тарбак, блин! А аккуратнее это было сделать нельзя? Теперь ждем гостей!
Абориген не отвечал. Он камлал, впав в транс. В «привидениях» сменялись узоры, словно в калейдоскопе. На экранах ползли вереницы иероглифов, похожие на морозный иней.
Лещинский встревожился. Он выбрался из кресла, прошелся по залу, похрустывая костяшками пальцев и прислушиваясь к гулу оборудования. Потом остановился перед окном, обращенным к городу.
Может, все к лучшему. Гвардейцы, само собой, не разобравшись, палить не станут. Помогут добраться до Колонии. Флаер запасной вызовут, чтобы не тащиться с Тарбаком через буферную зону. Корсиканец, конечно, устроит выволочку, что не привел аборигена сразу же, но победителей не судят. Побухтит и перестанет. Оксанка уже заждалась. Вот только не вызывала азарт мысль заводить с ней детей. Какие дети? Зачем плодить поколение, обреченное на нищету и вечное кровопролитие? Неужели никто этого не понимает?
…А затем на пультах стали вспыхивать синие «тревожные» огни. По одному или целыми россыпями. Мерцая или светясь постоянно. Холодные отсветы легли на свод купола и на пол.
– Тарбак! – Лещинский повернулся к аборигену и не удержался от гримасы: множество воспалившихся ссадин и синий свет, бьющий в лицо, сделали Тарбака похожим на лежалого мертвеца. – Что-то не так, браза?
Тарбак не отреагировал. Лещинский почувствовал раздражение. Подойти бы к аборигену и хорошенько встряхнуть за шкирку, чтобы не борзел…
Гвардеец, скрипя зубами, отвернулся. Опустил взгляд на экран ближайшего пульта. И с изумлением увидел на нем центр Колонии: словно на спутниковой карте Google. Узнать завод, площадь и ближайшие кварталы было проще простого. И уж тем более не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять смысл синей рамки и перекрестия, что сходились на «колбасном цехе».
Лещинский почувствовал дурноту. Руки и ноги сковало оцепенение, словно в кошмарном сне. Сердце замерло, оборвав тревожный ритм.
Взгляд остановился на окне, обращенном к городу.
Рядом с Чертовым Коромыслом сверкнуло: будто ранняя звездочка зажглась в серо-голубой вышине.
Пылающий раскаленной плазмой луч рассек облако и вонзился в центр Колонии. Взрывная волна взметнула в небо тонны пыли. Городские постройки поглотила муаровая мгла.

12

Следом за первым горячим торнадо последовал второй, а затем – третий, четвертый…
Небеса обрушили на город свой гнев, и даже солнце поспешило спрятаться за тучами пыли и дыма, словно было не в силах смотреть на то, что творится на земле.
Орбитальные мазерные установки запускались одна за другой. Они сияли в небесах смертоносным созвездием. Их было много, чертовски много, и Тарбак, вероятно, смог активировать и скоординировать лишь те, что находились в тот момент над Солнечным заливом. С упорством и затаенным ликованием маньяка он выжигал из тела города районы, где обосновались люди, нгены, арсианцы, птичники, ящеры… Пылал центр Колонии, Чумной городище, Грязный порт. Над заливом поднимался горячий пар.
Лещинский одним прыжком переметнулся к Тарбаку, схватил за плечо, встряхнул что было сил. Затрещал рукав, отрываясь по шву, Тарбак пошатнулся.
– Прекрати! Останови! – заорал Лещинский аборигену в лицо.
Тарбак вяло попытался освободиться. Одним глазом он смотрел на Лещинского, вторым – в глубь висящего у самого носа «привидения».
– Останови! Хватит! – Лещинский уже понимал, что все без толку. Необратимое уже свершилось. И не было точки сохранения, чтобы переиграть ситуацию заново: не поддаться на уговоры чужака, не позволить себе воспылать к нему доверием. Лучше было утонуть вместе с ним в штормовом море. Или остаться на растерзание рептилоидам.
Ничего уже не изменить. Горят в огне Оксанка и профессор Сахарнов, Корсиканец и Данелян, Гаррель и Полынов. И все… Все!
Пол задрожал. В окна ударил ярчайший свет, а затем башню окутало плотное облако пыли. Очередной горячий торнадо принялся гулять по Космодрому.
Лещинский почувствовал, как кренится Диспетчерская. Невдалеке грянул взрыв, и прочнейший плексиглас покрылся сетью трещин.
И тогда Лещинский ударил. Отчаянно и зло. Вложив в движение всю силу и все чувства, что переполняли его в эти страшные секунды.
Апперкотом в челюсть. Словно молотом.
Руку словно раскаленным стержнем прошило от кулака до локтя. Раздался сухой треск; Тарбак запрокинул голову, взмахнул руками и упал, роняя кровавую слюну, через перила на лестницу. Отсчитал спиной ступени и свалился бесформенным кулем поперек коридора.
Лещинский стоял посреди зала, безвольно опустив плечи. Стена пыли и дыма мешала рассмотреть, что творится снаружи. Грохот и тряска прекратились.
На пультах гасли огни. Малые «привидения» снова сбились в кучу возле большого, переплетения узоров внутри их блекли и таяли. Словно в сказке, когда со смертью Кощея его магия теряла силу, а армия и дворец обращались в прах, то же самое происходило в Диспетчерской. Тарбак был мертв, и разбуженные им силы снова впали в летаргию.
Лещинский не знал, что делать дальше. Мысль, что он стал соучастником убийства тысяч людей и нелюдей, сводила с ума. От нее тошнило и бросало в жар. А что, если он покинет башню и окажется один на один с опустевшим миром? Единственное разумное существо – на всю планету! Это достойное наказание за то, что он позволил маньяку, маскирующемуся под простофилю, сделать свое дело.
Медленно и шатко, словно тяжелобольной, он двинулся прочь из зала.
По лестнице вниз. Перешагнуть через лежащего в луже крови и собственных нечистот мерзавца Тарбака. В инженерную… На подъемник…
Лещинский передвинул рычаг. Заныли электромоторы, платформа поползла вниз. Из-за того, что башня наклонилась, спуск был неровным, и Лещинскому пришлось стоять, вцепившись в трос.
А вокруг клубились дым и пыль. Город было не разглядеть. Даже громада монтажно-испытательного комплекса едва просматривалась сквозь мглу. Что-то еще горело, искрили оплавленные волноводы, било факелом синее пламя из пережженной газовой трубы. Багровела, остывая, канава в метр глубиной – след, оставленный на земле мазерным лучом.
Лещинский побрел в сторону города.
Необходимо выяснить, что стало с Колонией. Может, кто-то уцелел? Может, кому-то нужна помощь?
От пыли и дыма хотелось кашлять. Сейчас бы пригодилась противопылевая маска, которую он потерял, удирая от ящеров. И совсем не думалось о том, что с собой у него – пустая фляга и ни крошки еды. А до Колонии – идти и идти через охваченные пожарами и перепаханные мазерами кварталы.
Задрожала земля, из-за серых клубов донесся низкий гул и ритмичный лязг. Через миг в дымной круговерти возникли светлые пятна фар. Бронеход на полном ходу вырвался из мглистой завесы и едва не затоптал Лещинского: тот чудом успел отпрыгнуть в сторону.
– Эй! – заорал вслед боевой машине гвардеец. – Стой! Стой, блин!
Бронеход перешел на шаг и развернулся.
Этой машине сильно досталось. Фонарь был разбит, половина брони отсутствовала, вместо левого пилона с орудийной подвеской – бахрома оборванных волноводов и разбитые гидравлические приводы. Баланс веса был нарушен, поэтому бронеход кренился и хромал.
– Браза! – раздался усиленный матюгальником знакомый голос.
– Гаррель? – у Лещинского отлегло от сердца. – Твою мать, Гаррель! Браза! Живой! – Он чуть было не кинулся обнимать шасси бронехода.
– Где абориген? – взволнованно спросил Гаррель.
– В башне! – взмахнул рукой Лещинский. – Он мертв. Я его убил. Это он все устроил… Браза, что там с Колонией?
Бронеход Гарреля развернулся. Из-под уцелевшего пилона вырвалась огненная стрела ракеты. Звякнул плексиглас Диспетчерской, и следом под куполом грянул взрыв. Горящие обломки посыпались на землю. Лещинский присел, обхватил голову руками.
– Ты с ума сошел?! – завопил он. – Абориген мертв! Зачем было палить?
Гаррель подвел бронеход к Лещинскому. От машины несло горячим железом, горелой изоляцией и мазутом. Лещинский с изумлением увидел, что сопло огнемета направлено в его сторону.
«Предатель. Изгой. Заслуживает смерти!» – стучали в голове мысли, точно молоток судьи, выносящего приговор.
– Я что-то делаю не так… – проговорил расстроенно Гаррель. – Смеющийся бог Шу-Арррель больше не улыбается мне…
– Браза, эта тварь обманула меня! – выпалил Лещинский уже сорванным голосом. – Абориген сказал, что ему нужно проверить орбиты станций, иначе они посыплются на город! Он сказал, что это его обязанность. Я ему поверил…
Бронеход шагнул вперед, Лещинскому пришлось попятиться.
– Это не должно было произойти, – продолжил отстраненным голосом Гаррель. – Я убил высокородного Нарреля, прежде чем остальные поняли, что хитники идут на переговоры. Я вовремя заметил нгена-шпиона, но он оказался живучим…
Лещинский развел руками.
– Что ты несешь, браза?..
– Я следовал за твоим бронеходом во время горячего торнадо, и я всадил тебе в корму гранату. Но ты не утонул в Канаве.
Лещинский обхватил руками голову, содрал бинты. Почувствовал, как из открывшейся раны стекает по щеке кровь. То, что говорил Гаррель, походило на бред. Арсианец сошел с ума, когда горячие торнадо обрушились на Колонию? Гаррель-Гаррель…
– Я направил бронеход на Космодром, когда увидел, что луч угодил точно в завод. Я понял, что это случилось не просто так. Но я не успел. Смеющийся бог не улыбнулся. Я облажался.
– Зачем тебе это все, браза? – Лещинский поднял взгляд на разбитый фонарь бронехода.
– Вселенную жрет раковая опухоль, – ответил Гаррель. – А я выжигаю больные клетки.
– Больная клетка – это я? – Лещинский окончательно запутался. Он пытался осознать мотивы Гарреля, но видел лишь цепочку убийств, подвешенную в воздухе.
– Нет, ты – мой друг, – ответил после недолгой паузы арсианец. – Я пытался предотвратить то, что произошло. И то, что может произойти в будущем.
– Погоди! – Лещинский выставил ладонь перед соплом огнемета, словно это могло его спасти. – Ты убил Нарреля, нгена и пытался убить меня, только чтобы Корсиканец не узнал об аборигене? Ты был в курсе, чем все закончится? Ты был в курсе, что Тарбак хочет уничтожить Колонию?
– Аборигену было наплевать на Колонию, – отозвался Гаррель. – Огонь орбитальных мазеров по населенным районам – лишь средство. Ему было нужно, чтобы больная клетка делилась. И она… Ты слышишь? – спросил он шепотом.
Лещинский размазал кровь по лицу. Завертел головой. Он ничего не видел, не слышал, не понимал. Реальность распадалась на вертлявые гранулы, в ушах стоял комариный писк, словно от контузии.
Подул ветер, и серые клубы на мгновение поредели. Там, за еще сильнее покосившейся Диспетчерской, среди битого стекла и горящих обломков, возвышалось влажно блестящее нечто.
Округлое, с червеобразными отростками в два ряда. Пульсирующее. Тщащееся закрепиться на бетоне то ли белесыми корнями, то ли щупальцами. Из разверстой пасти с похожими на лепестки челюстями доносятся хлюпающие звуки.
Оно всегда голодно. Оно способно лишь жрать и извергать съеденное.
Оно отвратительно, и кажется, что подобному нет места во Вселенной.
Ветер меняет направление и окатывает Лещинского волной удушливого смрада. Лещинский делает первый шаг навстречу повернутой в его сторону пасти.
– Гаррель! Стреляй! Стреляй, браза! – испуганно лепечет он, не сводя глаз со склизкого шара и беспокойных щупалец. Эта гадость – как живая черная дыра. Засасывает в себя, стоит оказаться в поле ее зрения или того чувства, что заменяет ей зрение. И лучше сгореть в напалмовой струе, чем быть поглощенным бездонным чревом.
Но Гаррель почему-то медлит, не жмет на гашетку. Потом Лещинский слышит, как гудят сервомеханизмы, поднимая «фонарь». Потом – удар подошв по бетону: это Гаррель выпрыгнул из кабины бронехода.
Землянин и арсианец идут друг за другом походкой кукольных человечков.
Вокруг клубятся дым и пыль. И ветер завывает в оплавленных волноводах.

Глава вторая. Колорадо. Ловцы снов

1

Таблицы не лгали. Храм находился именно там, где они указывали, – на обрывистом мысу, омываемом желтыми водами Соленого озера. Издалека Храм можно было принять за скалу из красного песчаника, – причудливая фантазия пересмешников словно соперничала с изысками ветровой эрозии. Повисшие в пустоте арки, контрфорсы, подпирающие разрушенную стену, прореженные колоннады с фрагментами фриза… Годы не пощадили Храм, но он все-таки существовал, а на большее Натали и не рассчитывала.
Прежде чем продолжить путь, она окинула взглядом кочковатую пустошь, заросшую багряной растительностью.
Все спокойно. Даже безмятежно. Бледно-голубое небо без единого облачка. Солнце взошло три часа назад и уже изрядно припекало. Если Натали не доберется до тенистых сводов Храма за пару часов, тепловой удар ей обеспечен. Не спасет и озерный ветер, редкими порывами долетающий в глубь пустоши.
Натали машинально сняла с пояса фляжку. Встряхнула. В ней еще булькало, но Натали решила приберечь последний глоток кислицы. На всякий случай. Шатуны поговаривали, что в Храме обязательно должны сохраниться колодцы с питьевой водой, но мало ли о чем болтают долгими ночами у костров. Даже сам великий вождь Том Два Ворона был не прочь потешить благодарных слушателей байками, при этом безбожно привирая. Хотя ему хватало историй вполне правдивых. Натали научилась хорошо различать, что в словах старого индейца быль, а что – сказки. Правдивые истории она тайком записывала для будущей книги о великом кочевье североамериканских индейцев в другой мир.
Перескакивая с кочки на кочку, Натали двинулась дальше. Жесткая трава металлически взвизгивала под толстыми рифлеными подошвами. Не будь на ногах стареньких вибрамов, Натали давно бы располосовала пятки в кровь. В здешней почве содержалось слишком много железа. Окислы окрасили этот мир в цвета ржавчины. Железо текло не только в жилах местных животных, но и придавало некоторым видам растительности упругость стали. Не напрасно равнины, лежащие к западу от Соленого озера, индейцы назвали Железными прериями. Жаль только, что трава все-таки недостаточно жесткая. Вряд ли она помешает преследователям настичь одинокую женщину.
Жара и однообразное движение притупляли внимание. Натали приходилось поминутно встряхивать отросшими волосами и озираться. Над пустошью дрожали струи нагретого воздуха. Обманчивые миражи могли скрыть целую армию, не говоря уже о группе зубоклювых, которая со вчерашнего дня шла за Натали по пятам. Трудно сказать, что им могло понадобиться. Что можно отнять у человеческой женщины, в рюкзаке которой, кроме овсяных лепешек и старых таблиц, ничего нет? Разве что – жизнь…
Но и эта овчинка не стоила выделки. Зубоклювые хорошо знали, что жизнь человека из Племени стоит недешево. Барабан револьвера-самоделки набит патронами, а длинный нож из рабочего когтя бродячего муравьеда в опытной руке разит без промаха. Прежде чем они порвут ей горло, Натали успеет отправить к инопланетным праотцам двух-трех, а то и четырех бандитов.
Жара усиливалась. Пот заливал глаза. Ноги начинали уставать от непрерывных прыжков. Натали то и дело останавливалась, уверяя себя, что необходимо осмотреться. Но марево над пустошью делало это занятие бесполезным. Даже для того, чтобы просто не потерять направление, приходилось напряженно вглядываться в знойное колыхание воздуха. А красноватая громада Храма, как заколдованная, все еще маячила вдалеке. Усталость навевала сонливость, едва не сыграв с Натали злую шутку.
К счастью, рефлексы не подвели. Когда под ногами разверзлась пропасть, Натали успела отшатнуться, упала на спину – таблицы немедля впились под лопатку – перекатилась на живот и, работая локтями, отползла от края. Несколько мгновений она лежала ничком, переводя дух. Потом перевернулась, села, подобрав ноги, заглянула в бездну, от которой ее отделяли считаные дюймы.
Все-таки сведения пересмешников безнадежно устарели. Они ничего не говорили о том, что мыс, на котором стоит Храм, отделен от остальной суши широкой промоиной, на дне которой плещутся соленые волны. Хотя промоина вполне могла образоваться после того, как были составлены таблицы. Кто знает, сколько веков минуло с тех пор, когда умер последний пересмешник, разбирающийся в иероглифах. За это время и Храм мог исчезнуть. Обрушить своей тяжестью ставший островом мыс, когда озеро подмыло его основание. Натали несказанно повезло, что она успела добраться до Храма, прежде чем его руины скрылись под волнами.
Хотя о везении говорить пока преждевременно. Нужно еще перебраться на ту сторону.
Натали отцепила фляжку и осушила ее до дна. Кислица, как всегда, придала сил. Натали сняла рюкзак, вытащила моток нейлонового троса. Отцепила от клапана карабин со складной кошкой. Щелчок – и якорек ощетинился стальными когтями. Спасибо старику Тому, он сумел наладить производство разных полезных штук прежде, чем его недалекие потомки похерили большинство начинаний вождя. Раскручивая в руке трос, Натали всмотрелась в руины. Над обрывом на той стороне высились остатки колоннады. Часть фриза сохранилась, и если бросок будет достаточно ловким…
Утяжеленный кошкой трос со свистом вспорол горячий воздух. Натали, затаив дыхание, смотрела, как искра якорька исчезает за резной глыбой фриза. Рывок. Натали с облегчением выдохнула. Сегодня ей везло. Кошка зацепилась сразу. Остальное было делом техники. Натали изо всей силы несколько раз дернула веревку, кошка держала прочно, затем отбежала, оттолкнулась двумя ногами и полетела в пустоте. Подошвы вибрам шваркнули о камень на той стороне пропасти. Натали с трудом сохранила равновесие, выпустила веревку, упала на четвереньки. Отдышалась и только потом медленно выпрямилась на чуть дрожащих ногах.
Вблизи Храм выглядел еще более разрушенным, чем издали. Натали припомнила план, начерченный на таблице «Воздвижения». На нем храмовое здание напоминало ловец снов, который когда-то на другой планете показывал ей старик Два Ворона. Включив воображение, можно было предположить, что эти колонны были частью кольцевой галереи, окружавшей главное строение, а вот эти тянулись, как радиальные паутинки в ловце. Правда, центр архитектурной композиции формой отличался от «дырочки» скво старика Тома. Не круг, а треугольник, который в двухмерной проекции обозначал пирамиду. Теперь, стоя в трех десятках шагов от главного строения, Натали ясно видела, что перед ней именно пирамида – угловатая вершина отчетливо выделялась на фоне блеклого неба.
Поглядывая по сторонам, Натали пошла в обход главного строения. От уступчатых стен веяло зноем. Прикасаться к ним не хотелось. Несколько раз ей пришлось перебираться через груды щебня, в которые превратились рухнувшие колонны. Солнце припекало, пить хотелось все сильнее. Натали уже начала сожалеть о затеянной авантюре. Ведь если она не найдет в Храме воду, придется спешно возвращаться к становищу. И неизвестно, будет ли у нее вторая попытка. Шатуны – народ непостоянный. Взбредет что-нибудь в голову, и племя снимется с места, каким бы привлекательным оно поначалу ни казалось, и поминай как звали.
Натали обогнула ребро пирамиды и увидела черный треугольник портала, четко выделяющийся в массиве красного ноздреватого камня. Мелкими шажками, почти на цыпочках, подобралась к нему и заглянула в темный, веющий прохладой зев. Никакой водой здесь не пахло. Пахло пылью и чем-то неуловимо знакомым. И еще был звук, мало совместимый с тишиной запустения, но вполне объясняющий знакомый запах. Пожалуй, идти внутрь пирамиды не стоило. Воды там точно не добыть, зато в тенистой прохладе могут скрываться хищники. Наткнуться на муравьеда, переваривающего завтрак, или вляпаться в медузу, прозрачным студнем скопившуюся на дне какой-нибудь ямы, боже упаси…
Странный звук повторился. Натали отпрянула от прохода, вытащила из кобуры револьвер и, прижимаясь рюкзаком к шершавой стене, несколько минут стояла, глядя на игру солнечных бликов на поверхности озера. Потом она вспомнила о коробке со светляками, которую подарил ей Майк Дремлющий Ветер. Прозрачная круглая штуковина, битком набитая бессмертными светящимися жучками, была редким артефактом былой цивилизации зубоклювых, которые когда-то строили дома, похожие на деревья, усеянные птичьими гнездами, перебрасывали через каньоны и реки паутину воздушных дорог, оттискивали на глиняных табличках философские трактаты и поэмы, засеивали поля злаками и орошали пустыни, а теперь превратились в орды бродячих стервятников, подбирающих все, что плохо лежит, и убивающих тех, кто не способен сопротивляться.
Натали достала коробочку, слегка встряхнула ее. Жучки проснулись, засуетились, налились фосфорическим зеленым сиянием.
Любопытство – сильнее страха. Держа коробку перед собой, Натали короткими шажками переступила через порог портала и оказалась внутри пирамиды. Овал мерцающего света лег на стену, выхватив фрагменты древней фрески. У Натали захватило дух. Такого она еще не видела в мире, с легкой руки Тома Два Ворона названном Колорадо, но, несомненно, имевшего собственное название. Фреска тянулась узкой полосой на уровне глаз. Забыв о недавнем страхе, смутно знакомых запахе и звуке, Натали медленно пошла вдоль изображения. Краска выцвела и местами осыпалась, но все равно можно было разобрать зубоклювых, которые что-то сооружают, куда-то плывут на барках вычурной формы, сражаются, собирают урожай, погребают мертвых.
Натали шла и шла, и история этого ржавого мира развертывалась перед ней, словно свиток. Она увидела и то, о чем даже не подозревала. Зубоклювых, несмотря на оперение, природа лишила способности летать, но на фреске они летали. Не сами, а при помощи машин, видом напоминающих суповые тарелки. Тарелки парили среди облаков и даже среди звезд. Натали так залюбовалась фреской, что едва не свалилась со ступенек, которые поджидали ее в темноте. Очнувшись от наваждения, она сразу вспомнила, где находится.
Перед Натали зияла темная впадина колодца, в глубь которого уводили ступени. Странный, тревожащий душу звук доносился оттуда. Удобнее перехватив рукоять револьвера, Натали начала спускаться. Светляки, словно желая помочь, неистово заметались по своему прозрачному узилищу. Овал света стал шире и ярче. До дна колодца оставалось всего несколько ступеней, когда она обнаружила источник звука и запаха. Натали едва не рассмеялась в голос, поняв, почему они показались ей столь знакомыми. На самом дне колодца, уткнувшись лицом в согнутый локоть, спал, оглашая каменный мешок заливистым храпом, мужчина, который, судя по запаху, не мылся уже много дней.

2

Вечерело. Над главным стойбищем Племени поднимался дым от костра. Возле огня сидела старая скво, которую все почитали как прорицательницу. Старуха дымила длинной трубкой – ведь курение привилегия старух. Рядом, прямо на утоптанной земле, расположились обитатели стойбища – все, от мала до велика. Старуха-прорицательница не часто делилась мудростью со всем Племенем, поэтому такое событие нельзя было пропустить.
Вельва Говорящая с Луной выпустила из ноздрей две струи дурманящего дыма и продолжила:
– Вигвам его на склоне высокой горы. Из дымохода вечно курится красный дым, который, как облако от жертвенных костров, поднимается прямо к отверстию, оставленному на верхушке небесного вигвама. Баксбакуаланксива живет со своей скво Коминокуой, ужасной женщиной, которая готовит ему тошнотворные яства. Ей помогает служанка-рабыня Кинкалалала. Она должна находить новые жертвы и собирать трупы.
У порога этого дурно пахнущего вигвама притаился еще один раб – черный ворон Коакскоаксуалануксива. Он выклевывает глаза трупам, которыми насытился Баксбакуаланксива. У ворона есть подружка Гоксгок – волшебная птица, обладающая могучим клювом. Она высасывает мозги из черепов, которые хозяин разбивает одним точным ударом. А неподалеку от вигвама ошивается в ожидании подачки медведь-гризли Айаликилал, хотя у него есть свой вигвам…
Старая Вельва сделала глубокую затяжку, глядя на затаивших дыхание слушателей запавшими, выцветшими глазами.
– Любой юноша Племени, – снова заговорила она, – может искать покровительства Баксбакуаланксивы. И если юноше повезет, он присоединится к числу избранных. Он сможет есть мясо зубоклювых сколько влезет…
Пораженные этим известием, сидящие подле ее ног юноши несколько мгновений молчали, а потом разом, наперебой загомонили:
– Расскажи, бабушка Вельва, как найти нам покровительства Баксбакуаланксивы? Мы тоже хотим есть вдоволь мяса зубоклювых!
Не выпуская трубки, Говорящая с Луной мелко-мелко затрясла головой, что означало у нее радостный смех. Юноши терпеливо ждали, когда она заговорит снова. Переведя дух, прорицательница принялась ритмично раскачиваться и напевать:
– Жил в стародавние времена могучий вождь по имени Нанвакаве. И было у него четверо сыновей. В те дни воины его племени стали один за другим куда-то пропадать. Горько возрыдали женщины, распустив косы, раздирая на себе одежды и причитая: скоро не останется у нас ни мужей, ни сыновей, ни братьев!
Наконец чаша терпения вождя переполнилась, призвал он в один прекрасный день своих сыновей – старшего Тавиксамае, второго по старшинству – Коакоасилилагили, среднего – Якуа и самого младшего – Нилилоку и потребовал внимательно его выслушать.
«Сыновья мои, – сказал им Нанвакаве, – отправляйтесь в горы, и когда увидите на склоне горы вигвам, из которого валит дым, красный, как кровь, не смейте в него входить. Это дом Баксбакуаланксивы. Не входите и в другой вигвам, над которым курится серый дым, это – жилище Айаликилала, медведя-гризли. Туго придется вам, коли войдете к нему. А теперь ступайте, могучие мои сыновья, да глаза держите пошире, чтобы все видеть вокруг, не то не будет вам пути назад…»
Углубляясь в древнюю сказку, которая родилась совсем под другим небом, старуха-прорицательница все сильнее раскачивалась и пела все заунывнее. Слушатели впали в транс и тоже принялись раскачиваться и подвывать, вторя Говорящей с Луной:
– Рано утром юноши попрощались с отцом и пустились в дорогу. Лишь к вечеру подошли они к вигваму, из дымохода которого курился серый дым.
«Вот оно, жилище гризли, – догадался старший брат Тавиксамае. – Этот негодный медведь, видно, и слопал наших воинов. Давайте проверим, так ли уж прав был наш отец, наказывая нам не входить в его дом?»
Когда они подошли поближе к вигваму, из-за полога вышел медведь. В зубах он держал окровавленный кусок человеческого мяса.
«Глядите! – закричал старший. – Это, должно быть, кровь одного из наших! Пошли, давайте поскорее убьем медведя!»
Весь остаток дня четверо братьев отважно боролись с медведем-гризли, который то и дело угрожающе обнажал большие желтые клыки, пытаясь схватить кого-нибудь из них. Но вот наступили сумерки, и старшему, наконец, удалось нанести ловкий удар дубиной и расколоть Айаликилале череп. Медведь замертво повалился к ногам братьев. Заглянув в вигвам медведя, они были поражены, увидев, что повсюду разбросаны человеческие кости и черепа.
«Ладно, пошли дальше, – сказал Тавиксамае, – наше путешествие еще не закончилось».
Шли они, шли. Уже наступила глубокая ночь, и ничего впереди не было видно, хоть глаз выколи. Наконец измученный младший брат Нилилоку, споткнувшись, упал без сил на землю. Он уже не мог двигаться. Тогда остальные улеглись рядом и заснули до рассвета…
Голос старой Вельвы нарастал, заполняя собой Вселенную. Дым трубки прорицательницы, словно паутина, сотканная лапками бабушки-паучихи, оплетал стойбище. Костер прогорел. Его красноватые угли соперничали с чужими созвездиями, на фоне которых черными силуэтами выделялись вигвамы стойбища. Ни женщина, ни ребенок, ни старик – никто не поднялся, чтобы подбросить в умирающий огонь хвороста. Даже воины сидели, как истуканы, зачарованные страшным сказанием. Даже пленный зубоклювый, привязанный к крестообразно воткнутым в землю жердям, перестал стонать. Хотя, может, он впал в забытье.
– На следующее утро братья продолжили путь, – пела Говорящая с Луной. – Шли они, шли, карабкались вверх по крутому горному склону долго-долго, наконец вдали увидели вигвам, из которого валил красный, как кровь, дым, поднимаясь к небесному дымоходу. И сразу поняли братья, что перед ними жилище свирепого Баксбакуаланксивы.
«Пошли, братья, – сказал старший. – Посмотрим, прав ли был наш отец, наказывая нам не входить к нему».
Они прибавили шагу. Тавиксамае постучал по жерди, поддерживающей вигвам. Никакого ответа. Внутри ничто не двигалось. Ни шороха, ни звука. Старший снова постучал – тишина. Тогда братья широко распахнули полог, вошли в темное жилище.
Вдруг откуда-то из плотной темноты до них донесся женский голос.
«На помощь! – кричала женщина. – Корнем своим я глубоко ушла в землю. На помощь! Помогите мне, и я помогу вам… Ах, как долго я вас ждала!»
«Но что мы должны для этого сделать?» – спросил Тавиксамае.
«То, что я скажу вам, нужно исполнить в точности, – ответил женский голос из темноты, в которой они ничего не могли разобрать. – Когда дым рассеется, не обращайте внимания на то, что увидите. А сами пока выройте глубокую яму в полу. Положите камни в очаг и, когда они накалятся докрасна, бросьте их в яму».
Братья все сделали, как им велели, и она сказала:
«Ну, а теперь закройте яму досками. Как только Баксбакуаланксива вернется с охоты, он, надев маску, начнет танцевать. Это его дом, вы знаете?»
Не успела женщина договорить до конца, как братья живо набросали в яму раскаленных докрасна камней и закрыли досками. Едва справившись с этим, они услыхали свирепый свист. У входа потемнело – это в вигвам втиснулась громоздкая фигура всемогущего Баксбакуаланксивы, который завопил страшным голосом:
«Хап! Хап! Хап! Хап! Есть! Есть! Есть хочу!»
А за ним в один голос закричали и страшная птица Гоксгок с громадным, с человеческую руку, клювом и черный ворон Коакскоаксуалануксива, любитель выклевывать глаза несчастным жертвам:
«Хап! Хап! Хап! Хап! Есть! Есть! Есть хочу!»
Баксбакуаланксива растянулся на земляном полу, и четверо братьев увидели, что все тело его – в разинутых, испачканных кровью ртах. Поднявшись с пола, страшный дух принялся рыскать туда-сюда в пропитанной едким дымом темноте, все время вскрикивая:
«Хап! Хап! Хап! Хап!»
Голос его выдавал нетерпение. А ворон, покрытый черными густыми перьями от клюва до хвоста, исполнял тем временем неистовый танец перед очагом, откуда поднимался красный, как кровь, дым. К ним присоединилась, наконец, и невиданная птица с большим, твердым, как камень, клювом, и вся троица заплясала перед огнем, то и дело выкрикивая:
«Хап! Хап! Хап! Хап!»
– Хап! Хап! Хап! – вдруг закричал юнец, который сидел ближе всех к старухе.
Он вскочил, вырвался из круга соплеменников и принялся метаться, выкрикивая:
– Хап! Хап! Хап!
Другие слушатели тоже вскочили, повторяя жуткое заклинание. И вот кто-то догадался подбросить в костер хворосту. Пламя поначалу примерялось к новой пище, а затем, распробовав, принялось с жадностью поглощать дар Железных прерий. Крики танцующих с каждым мгновением становились сильнее, свирепее, настойчивее. Темп дикой пляски становился все неистовее. Словно сами собой в кругу появились маски Коминокулы – супруги Баксбакуаланксивы, его рабов Кинкалалалы, ворона Коакскоаксуалануксивы, клювастой птицы Гоксгок. И, наконец, – самого пожирателя человечины. Сказка переплелась с реальностью. Люди исчезли, остались лишь чудовища и противостоящие им герои.
Лишь старая Вельва Говорящая с Луной не принимала участия в общей пляске. Она продолжала раскачиваться и петь, хотя никто уже не слушал ее. А – напрасно. Прорицательница пела о том, что братья убили страшного духа, выдернув из-под него доски и заживо изжарив на раскаленных углях ловушки. Убили они и его домочадцев. А после попытались освободить женщину, которая научила их, как им погубить Баксбакуаланксиву. Женщина эта была их сестрой, давно похищенной покровителем людоедов. Она отдала им все сокровища Баксбакуаланксивы, маски, которые изображали его самого, жену и рабов, но братья не сумели освободить сестру. Она слишком глубоко вросла в гору, пустив в нее корни. Сестра отговорила братьев от этого бесполезного занятия, и тогда они ушли, унося добычу.
И еще старая Вельва пела о том, что маски Баксбакуаланксивы и его домашних быстро приросли к лицам братьев и их соплеменников, и люди стали гамацу – людоедами.
Костер пылал, и красноватый дым возносился к ночному небу, которое наискось пересекал серебристый отросток спирального рукава неизвестной галактики.
– Хап! Хап! Хап! – носилось над стойбищем.
Люди в масках – видимых и невидимых – окружили жерди с привязанным пленником. Вернее, уже не люди, а – гамацу.
– Есть! Есть хочу! – вопили они, подступая к зубоклювому, который очнулся и задергался, заклекотал, предчувствуя мучительную смерть.
– Хап! Хап! Хап!

3

Когда, фыркая и отплевываясь, мужчина вылез на берег, женщина задумчиво разглядывала пятнадцатизарядную «беретту» с посеребренной рукоятью.
– Хорошая машинка, – проговорил Фред, неправдоподобно маленькой пятерней растирая широкую волосатую грудь, – жаль только, что патроны кончились… Здесь ведь не достать, верно?
Он испытующе посмотрел на женщину.
– У нас были мастерские, – сказала та. – Мы неплохо научились делать вот такие машинки. – Натали похлопала по своей кобуре. – Патроны мы тоже делали, но только для наших самоделок.
– Жаль, – искренне сказал Фред. – Постойте… вы сказали «делали», а сейчас что же?
Она вздохнула. Как в двух словах объяснить этому чужаку, прекрасно владеющему американским английским, хотя и говорящему на нем с каким-то неуловимым акцентом, все, что произошло с Племенем за последние несколько лет? Да и нужно ли объяснять…
– А сейчас – не делаем, – отрезала Натали.
– Жаль, – повторился ее собеседник. – Значит – нечем будет покормить мою старушку…
Он протянул руку, и Натали, помедлив, вернула ему оружие.
– Вы хорошо стреляете? – спросила она.
Фред усмехнулся.
– Те, в кого я попал, не жаловались, – сказал он.
Натали поморщилась. Она не выносила, когда о таких вещах говорили с цинизмом.
– А что, будет такая возможность? – осведомился Фред, сдувая со своей «старушки» невидимые песчинки.
– Вон там… – Натали показала оттопыренным большим пальцем себе за спину, – лежит обширная полупустыня, мы называем ее Железными прериями. В ней полно хищников. В том числе – и двуногих…
Фред подобрался.
– Люди?
– Иногда – люди, – сказала она нехотя. – Но чаще – зубоклювые.
– Это кто же такие?
– Разумные пернатые.
– Птичники, значит… – непонятно проговорил Фред. – Вот, значит, куда меня занесло…
– Я вижу, вы не слишком потрясены, – удивилась Натали.
– Не слишком, – согласился он. – Дело в том, дорогая мисс, что это не первый мир, который я посещаю…
Натали вскочила, отступила на несколько шагов.
– Господи Исусе, – прошептала она.
У Фреда отвисла челюсть.
– Что с вами? – осведомился он.
– Баксбакуаланксива, – пробормотала Натали. – Злой дух.
– Не много ли чести? – отозвался Фред. – Я, конечно, не ангел, но чтобы вот так, сразу – злой дух…
Натали невесело усмехнулась.
– Я вовсе не о вас, Фред, – сказала она. – Простите… это чисто инстинктивная реакция…
– Я дважды прошел через фага, – проговорил он. – И теперь стал как зачумленный.
– Простите еще раз! – Натали подошла к Фреду и положила смуглую, исцарапанную руку ему на плечо. – Баксбакуаланксива, или фаг, как вы его называете, настолько отвратителен, что даже представить тошно, что кто-то может пройти через него дважды…
Фред кивнул, присел на корточки, принялся собирать одежду, разложенную для просушки на камнях.
– Давно вы здесь? – спросил он. – Я имею в виду – на этой планете…
– С тех пор, как мы покинули Форт-Мохаве, – откликнулась Натали, – Железные прерии увядали и расцветали пятнадцать раз.
– Ну-у… это мало о чем говорит, – сказал Фред. – Вы знаете продолжительность здешнего года?.. Так я и думал. Следовательно – пятнадцать местных лет с равным успехом могут равняться как десяти, так и двадцати земным…
Натали рассмеялась.
– Что смешного я сказал?
– Вы рассуждаете как мужчина, – ответила она. – По мне так десять лет лучше пятнадцати, а тем более – двадцати.
Фред выпрямился.
– Теперь вы должны простить меня! – сказал он, искательно заглядывая Натали в глаза.
– Мир! – откликнулась та. – К тому же нам пора идти. Солнце скоро сядет, а мне не хотелось бы оставаться в прериях на ночь.
Фред быстро оделся, и они начали подниматься по отлогим береговым уступам к Храму. На обратном пути Натали бросила на руины лишь беглый взгляд. Не то чтобы Храм разочаровал ее – воспоминание о фреске еще долго будет греть душу выпускницы колледжа, увлекавшейся когда-то древними и экзотическими культурами, – но обнаружение в его недрах человека, не имевшего отношения к Племени, было сродни чуду. И это чудо было важнее пыльных развалин. В нем Натали чудилась какая-то надежда.
Фред Вельянов оказался мужчиной надежным и ловким. Натали сама себе не отдавала отчета, что боялась обратной переправы через пропасть. Как закрепить веревку на другой стороне? А если даже удастся, то – как переползать по натянутой как попало веревке? Она же не муха. Но с помощью Фреда перебраться удалось без особых проблем. И даже веревку получилось сохранить.
Да и вообще, иметь такого спутника, как этот странный ньюйоркец, оказалось совсем неплохо. Он шагал осторожно, но уверенно. Все время посматривал по сторонам. От его коренастой фигуры боксера веяло силой. И, вместе с тем, ощущался недюжинный интеллект. Натали давно уже ни с кем не беседовала с таким удовольствием. Индейцы были людьми искренними, незнакомым вещам удивлялись, как дети, но и суждения у них были детскими, а окружающий мир – полон чудес и предзнаменований.
Фред Вельянов же был человеком городской культуры, цинизм в его речах мешался с точными наблюдениями и остроумными суждениями. Он охотно рассказывал о своей жизни в Америке начала двадцать первого века. Натали с открытым ртом слушала о диковинном мире будущего, где люди носили телефоны с собой и могли переписываться с людьми из любой страны мира, мгновенно получая ответы посредством некой электронной почты. Американцы уже успели побывать на Луне и сфотографировать далекие планеты с помощью автоматических ракет. А русские прогнали своих коммунистов и влились в общий рынок. Японцы делают лучшие автомобили, а китайцы заполонили своими товарами всю планету, включая Соединенные Штаты. Главные враги демократии теперь не красные, а – арабы, которые убивают тысячи людей, подкладывая бомбы в метрополитен и пассажирские самолеты…
Они покинули пустошь на берегу Соленого озера и углубились в прерии. Фред продолжал распинаться, живописуя подробности веселого времяпрепровождения в ночном клубе «Студио 54», но Натали уже слушала вполуха. Железные прерии – не место для беззаботных прогулок. Ее спутник разливался соловьем, пересыпая понятные слова всякими «экстази», «стрингами» и «трансами», а она отмечала опытным глазом, что ярдах в пятидесяти к югу султаны ржавой полыни качаются вразнобой, там наверняка крадется стая койотов, что далеко на севере поднимается пыль – то ли смерч, то ли лысые страусы загоняют дичь, что небо на востоке подернулось дымкой, обычно предшествующей урагану.
– …и вот я ему и говорю, ты, браза, скинь мне на мобилу эсэмэску, я тебе завтра…
Натали предостерегающе подняла руку. Фред мгновенно заткнулся. Присел на полусогнутых, сжав кулачки, заранее готовясь к драке.
Натали выдохнула:
– Ничего… просто почудилось…
– А что вам почудилось? – осведомился он.
– Что за нами кто-то идет, стараясь не показываться на глаза.
Вельянов покрутился на месте, озирая плоскую как стол равнину. В глазах его читалось недоверие. Непонятно – к словам ли женщины, к этому миру вообще.
– Все в порядке, – с нажимом произнесла она. – Если не считать урагана, который собирается сюда пожаловать. Боюсь, что теперь нам придется двигаться очень быстро. Возможно – даже бегом.
– Показывайте направление, – буркнул Фред.
– На два часа от солнца.
– Ок!
Он припустил тяжелыми прыжками, будто резвящийся полосатый медведь. Семейка перекати-змей прыснула из-под его ног в тяжелых армейских башмаках.
«Этот танк здесь всю живность распугает», – подумала Натали, бросаясь следом.
Они двигались в хорошем темпе, но ураган был быстрее. Небо потускнело. Первый порыв ветра взметнул волосы Натали, зазвенел в стеблях сабельного чертополоха. Знойной тишины полуденных прерий как не бывало. Глухой рев надвигался с востока, сгоняя с насиженных мест коренных жителей полупустыни. Все живое страшилось урагана. Прижав к колючему загривку заячьи уши, цепочкой протекли мимо людей койоты. Серебряными колесами без спиц вертелись перекати-змеи. Вдалеке, сотрясая гулкую почву, промчались лысые страусы, втянув массивные плоские головы на толстых, но гибких шеях, в скудно оперенные плечи. На бреющем прошли свистопёры. Натали привычно зажала уши, но Фред не знал, что это нужно сделать, и поэтому был оглушен и едва не потерял равновесие. Она успела подхватить его под локоть.
Вскоре все звуки потонули в реве урагана. Натали оглянулась на бегу. Черный извивающийся хобот стремительно обшаривал землю в каких-то трех-четырех милях отсюда. До Белых порогов, где шатуны во главе с полукровкой Майком Дремлющим Ветром основали временное становище, оставалось не больше мили. Если не терять скорости, можно успеть. Шатуны облюбовали уютные гроты на правом берегу, вытащив из реки пироги. На Белых порогах ураган не опасен, главное – добраться до них прежде, чем его ненасытное жерло настигнет бегущих, натешится и бросит бездыханные тела на поживу падальщикам.
Натали нагнала Фреда, прокричала, перенапрягая голосовые связки:
– Наддай, Фредди!.. Там… укрытие!
Он ее понял, глянул дикими глазами, мотнул головой. Натали подумала мельком, что бы она делала, окажись найденыш не крепким мужиком с широкими плечами и легкими, как кузнечные мехи, а обычным городским хлюпиком, утренней пробежке предпочитающим кофе с сигареткой? Тащила бы на себе? Бросила бы подыхать? Но все мысли и чувства растворились в потоках адреналина, омывающих мозг. Главное – не споткнуться. Не сбить дыхания. Не утратить темпа и ритма движения. И… не потерять направления.
Тучи пыли, поднятые ураганом, заслонили солнце. Оно еще мигало красным птичьим глазом, но не могло рассеять мглы.
Фред начал заметно уставать. Вряд ли из него получился бы бегун на длинные дистанции. Натали было легче. Ей частенько приходилось одолевать значительные расстояния за сравнительно короткое время. Железные прерии – место для быстрых ног. Она теперь держалась рядом с найденышем, стараясь замечать знакомые ориентиры. Ведь если они незаметно свернули и теперь бегут параллельно берегу – им не уйти.
Ураган гремел позади, как сотни скоростных составов, пересекающих железнодорожные мосты. Порывы ветра становились все резче, хотя это была детская забава по сравнению с мощью урагана. Фред уже шатался, и Натали пришлось схватить его за руку, как ребенка, и тащить за собой. К счастью, она уже различила в пыльной мгле верхушки меловых скал Белых порогов. До них было рукой подать.
Неожиданно посветлело. Воспаленное око солнца очистилось от пыли. Натали увидела расщелину, которая в незапамятные времена расколола обрывистый берег, обнажив сахарную белизну известковых наслоений. Не снижая хода, Натали впихнула найденыша в расщелину, и они кубарем покатились навстречу молочной кипени великой реки Колорадо.

4

Говорящая с Луной умерла наутро.
Скво Джека Слепого Бизона обнаружила ее у погасшего костра. Вельва сидела в прежней позе, подобрав ноги. Голова старухи свесилась на обвисшую грудь, а седые космы касались земли. Женщина не решилась окликнуть прорицательницу, а тем более – наклониться к ней, но увидела, что под волосами у Говорящей с Луной копошится паук-могильщик, чей запах живой человек вынести не может. Скво подняла крик. Из вигвамов повыскакивали люди Племени. Воины схватились за оружие. Началась суматоха, и только великий вождь Ален Холодное Солнце, увидев, что причина шума всего лишь мертвая старуха, сплюнул под ноги и вернулся в свое жилище. А Джек Слепой Бизон отвесил своей жене оплеуху, велев заняться хозяйством.
Остальные люди Племени приступили к повседневным делам. Время для скорби еще не настало. Прежде всего – бросили собакам останки зубоклювого, растерзанного накануне. Псы были местной породы – прирученные волки-плавунцы. Гибкие, с плоскими лопатобразными хвостами и длинными ногами с перепонками между пальцев, эти животные одинаково хорошо чувствовали себя как в воде, так и на суше. С первых же дней появления Племени на берегах Колорадо плавунцы ошивались возле вигвамов. Подбирали объедки, а людей не трогали. И разделили участь своих земных собратьев – стали служить человеку.
Несколько молодых охотников, вооруженных дротиками, подозвав свистом собак, отправились вниз по течению добывать огненных бобров, для которых плавунцы естественные враги. Мальчишки, увязавшиеся было за охотниками, были отловлены матерями и пристроены к делу – собирать хворост, следить за малышами, ловить жуков-бродильщиков, на которых настаивали кислицу. Девочки уже вовсю помогали женщинам. Будущим скво полагалось знать и уметь все, что знали и умели их матери, детство которых закончилось в тринадцатилетнем возрасте.
К умершей Вельве Говорящей с Луной приблизились другие старухи Племени. Они подхватили ее под мышки и поволокли к «вигваму умерших» – для подготовки к похоронному обряду. Старухи действовали решительно и деловито. Дым из их трубок вертикально поднимался к безоблачному утреннему небу, что считалось хорошим предзнаменованием. Смерть прорицательницы считалась особым событием. И погребена она должна быть по-особому – стать пищей гамацу, чьим покровителем считается Баксбакуаланксива.
Труп Вельвы предстояло поместить в деревянный ящик. Ящиков таких осталось немного. В пору, когда вождем Племени был Том Два Ворона, их изготовили в мастерских. После смерти старого вождя мастерские были заброшены. Они и сейчас еще оставались на месте прежнего стойбища – кособокие сараи, открытые всем ветрам и солнцу. В остывших плавильных горнах скопились медузы. Бандиты зубоклювые растащили части примитивных токарных и сверлильных станков, которые были изготовлены по чертежам самого Тома Два Ворона его умелыми учениками. Да и сами ученики подались в шатуны и бродили теперь по Железным прериям, словно гризли, пробудившиеся не ко времени.
Шатуны увели с собой и учительницу – единственную женщину Племени, которая получила образование белых людей. Да и сама она наполовину бледнолицая. Никто не жалел об ее уходе, как и о забвении начинаний старого Тома. Зачем людям Племени, живущим на берегах великой реки Колорадо, мертворожденное знание белых? Вождь прикажет, что делать, старики подскажут – как, а духи, умиротворенные приличествующими жертвоприношениями, даруют много дичи и отгонят болезни. Новый вождь, по имени Ален Холодное Солнце, призвал старейшин, а через них и все Племя, вернуться к наследию великих предков.
На своем совете, который длился семь дней и ночей, старейшины пришли к выводу, что старые тотемы утратили свою власть над людьми Племени, а заручиться покровительством новых – дело трудное и небыстрое, и что единственный дух, на благосклонность которого можно рассчитывать, это – Баксбакуаланксива. Он доставил их сюда из Форта-Мохаве, ему и отвечать за Племя. Однако Баксбакуаланксива нуждается в своих жрецах, а ими могут стать только гамацу – воины, прошедшие ритуал пожирания мертвых.
Мертвецом, насытившим первых гамацу, стал сам старый вождь Том Два Ворона. Его тело поместили в ящик из-под револьверных патронов, отнесли на верхушку скалы у Белых порогов и оставили там на поживу ветрам и горячему солнцу. Десять воинов, сменяя друг друга, сторожили труп старого вождя от не брезгующих падалью свистоперов, покуда тот не превратился в мумию. Потом тело сняли со скалы. Долго и старательно вымачивали в воде Соленого озера. Затем один из старейшин с помощью веточек ржавой полыни очистил останки старого вождя от разложившихся органов. Дальнейший ритуал потребовал сооружения специальной хижины, которой предстояло в будущем стать главным святилищем Племени. Мумию Тома Два Ворона положили на ее крышу. Под ней претендентам на звание гамацу предстояло провести в добровольном заточении несколько дней. Руки трупа свешивались с края крыши. Вспоротый живот распирало хитроумное сооружение из палочек. Претенденты поддерживали в хижине слабый огонь. Дым проникал через неплотно уложенные жерди кровли – мертвого вождя коптили, как рыбу.
Прокоптив, как следует, труп стащили с крыши. Вождь, как первый гамацу, первым же и отведал человеческого мяса, выбрав кусок, который показался ему самым вкусным. За ним отведали и остальные. Но это было лишь начало ритуала. Из трех скво Алена Холодное Солнце выбрали самую красивую. Она должна была исполнить роль Кинкалалалы, служанки Баксбакуаланксивы. Новоявленная Кинкалалала подняла останки старого вождя на руки и, пятясь, вынесла их наружу. Гамацу следовали за ней. Обойдя хижину, она положила тело на большой ритуальный барабан, гамацу принялись исступленно плясать вокруг.
Никто в Племени не мог ручаться, что ритуал, который не исполнялся со времени разгрома армией бледнолицых великого союза индейских племен, совершается в точности. Но чувство сопричастности к чему-то, освященному традицией, переполняло души участников восторгом. К тому же предвкушение предстоящего пиршества лишь подстегивало энтузиазм новообращенных.
– Хап! Хап! Хап! – кричали они, не сводя алчущих взоров с останков Тома Два Ворона.
Наконец старейшины дали сигнал к началу пиршества. Гамацу накинулись на мясо, глотая его непрожеванными кусками и запивая соленой водой. Кинкалалала тоже участвовала в пиршестве, хотя бедной женщине копченое человеческое мясо не казалось столь вожделенным. Ее начало выворачивать первой. А вскоре к ней присоединились и новообращенные гамацу. Они падали на колени, с мучительными воплями избавляясь от только что съеденного. Старейшины стояли рядом, подсчитывая число извергнутых кусков, определяя, таким образом, место участника ритуала в будущей иерархии гамацу.
Казалось, что сам злой дух Баксбакуаланксива, призванный ритуалом в покровители Племени, незримо изгибает свое бочкообразное тулово, окруженное ореолом слюнных тяжей, и выворачивается, выворачивается, выворачивается, поглощая и извергая людей по ту и эту сторону мироздания. И даже сама Асабикаши, Бабушка-паучиха, раскинувшая восьмиконечную сеть от звезды к звезде, не способна остановить это пиршество.
Так старый Том Два Ворона, некогда торговавший «ловцами снов» в городках на краю пустыни, оказался поглощен и извергнут дважды. Он прожил честную жизнь, потерял сыновей на войне, сумел объединить испуганных и растерянных соплеменников, проглоченных Баксбакуаланксивой в Форте-Мохаве и вывернутых на жесткую почву Железных прерий, попытался сохранить в них стремление к лучшей жизни, чем та, которой удостоились их предки. И не его вина, что дурные мысли проскользнули, а добрые запутались в тенетах гигантского «ловца снов».
…Тело Говорящей с Луной, омытое и очищенное в соответствии с ритуалом, вынесли из «вигвама мертвых» и положили в ящик. Люди Племени немедленно побросали повседневные дела, столпились поодаль, жадно наблюдая за всеми этапами начинающегося ритуального обряда. Десять воинов во главе с Джеком Слепым Бизоном, который был одним из гамацу, подняли легкий ящик и понесли его на берег реки. Следом семенили старухи, дымили трубками и причитали. За старухами шел вождь, Ален Холодное Солнце, в окружении других гамацу, а за ними, держась на почтительном расстоянии – народ.
На берегу лежали пироги. Самая большая и вместительная принадлежала вождю. Сам Холодное Солнце сопровождать прорицательницу не намеревался. Он задумал набег на Дальние Гнезда – руины города зубоклювых, откуда эти пернатые бандиты часто наведывались в стойбище с целью грабежа. Ближние Гнезда великий вождь уже разорил, и почти год Племя не знало беды. Но едва прерии стали увядать, зубоклювые возобновили свои вылазки. Поэтому у Алена Холодное Солнце были иные заботы, нежели сопровождение мертвой старухи к Белым порогам. Впрочем, выделив для ее доставки туда свое флагманское судно, вождь проявил достаточно уважения к той, кто умела говорить с Луной, еще не виданной в небе этого мира.
Пирогу спустили на воду. Воины подняли ящик с телом Вельвы на борт и взялись за весла. Процессия провожающих сгрудилась на берегу. В молочные воды никто войти не решался – началась миграция кайманов, которые в это время года становились неумеренно агрессивны. Джек Слепой Бизон напевно выкрикнул команду, гребцы столкнули пирогу с мелководья, быстрое течение Колорадо развернуло ее бортом к берегу. Дружно ударили весла, вынося суденышко на стремнину. Гребцы ритмично запели. Вслед им зазвучали пожелания гладкой воды.
Течение подхватило пирогу, гребцам оставалось лишь удерживать ее на стрежне. Стойбище скрылось за излучиной. Потянулись однообразные берега, заросшие пугливым ивняком – тонкие красноватые ветки которого, склоненные к воде, старались избегать любого прикосновения к себе. В кустарнике настороженно наблюдал за пирогой полосатый медведь. Журавли-шептуны, завидев ее, прикрывали головы кончиками крыльев, пришепетывая, как старухи. Из-под весел выпрыгивали рыбы-лягвы, мелькая задними лапками, таким вкусными, если их как следует прожарить.
Гребцы пели все веселее, весла мелькали глянцевыми лопастями. Острый форштевень пироги пенил речную гладь.
Вельва Говорящая с Луной уносилась навстречу солнцу.

5

Бронеход Батисты с ходу протаранил ворота, выпустил струю жидкого пламени по баррикаде. Люди Данеляна покатились огненными клубками – в молчании, которое хлестнуло по нервам уцелевших жестче крика.
– Отходи к главному корпусу! – скомандовал Корсиканец.
Он картинно опустился на одно колено, двумя руками сжимая посеребренную рукоять «беретты». Щелкнул едва различимый в гуле огня выстрел. Пуля отрикошетила от бронированного «фонаря» и ушла в зенит.
Сквозь стекло было видно, как жизнерадостно улыбается камерунец, налегая на гашетку правой пары излучателей. Короткие импульсы дейтериевой плазмы смертоносным веером прошлись по позициям защитников завода. Двор опустел. Только трупы с веселым треском догорали на размягченном асфальте.
Данелян безо всякой почтительности за рукав втащил Корсиканца в проходную главного корпуса. Не глядя, полоснул из «АКМ» по толпе хитников, перестоявшей квашней вливающейся на территорию. Нестройные проклятия и ответные выстрелы были отрезаны тяжелой железной дверью, которую Данелян тут же захлопнул. Банда мародеров, к которой, как ни прискорбно, присоединились многие бывшие ополченцы Корсиканца, и даже один предатель-гвардеец, ликовала. Предвкушение колбасного изобилия пьянило сильнее грибной настойки.
Корсиканец обвел взглядом жалкую горстку «защитников». Нераненых мужчин почти не осталось. Из полумрака на Корсиканца взирали глаза женщин и детей – злой волею судьбы и фага заброшенных в эти развалины из разных времен и миров. Маленький галактический интернационал, за который отвечал он, Фред Вельянов, бывший судебный исполнитель из Квинса. Сказать ему им было нечего. Сделать он для них тоже ничего не мог. Разве что – красиво умереть. Но умирать Корсиканцу не хотелось.
Затрещала рация. Он выхватил ее из кармана, буркнул:
– Слушаю!
«Фррр. д… Полынов гооо. ит… Яа… гоо. ов!»
– Давай, гвардеец! – заорал Корсиканец в микрофон. – Газуй! Цель – заводской двор! Там Батиста! Сожги его к едрене фене!
«Е-ээээ…» – отозвался Полынов, и его тут же заглушил свист двигателей взлетающего флаера.
Корсиканец поморщился, отключил рацию. Победным взором обвел своих людей и не людей. Подмигнул Оксанке. Она вместе с двумя арсианками и одной нгенкой перевязывала раненых. Невенчаная жена Кости Лещинского, который так и не вернулся из разведки, не удостоила самозваного императора вниманием. Она считала его виновным в исчезновении мужа.
«Ладно, пусть считает… – ожесточенно подумал Корсиканец. – Скоро у нее будет богатый выбор…»
Зарешеченные стекла заводской проходной задребезжали от ровного гула, который накатывался сверху.
– Ложись! – велел Корсиканец.
Все с привычной уже сноровкой попадали. Взвизгнула ракета «воздух – земля». Громыхнуло. Тяжко вздрогнул бетонный пол. Стеклянное крошево повисло в воздухе и вдруг сорвалось с места, прошивая задымленное пространство во всех направлениях. По стенам зазмеились трещины. Потолок угрожающе прогнулся и рухнул вниз. Фреда Вельянова спасло, что он лежал возле капитальной стены, которая удержала часть кровли.
Корсиканец приподнял голову, защищенную бронеходным шлемом, прохрипел, выплевывая мелкие осколки:
– Живые есть?
– Фред… сука… – прочитал он по губам лежащего неподалеку Данеляна. Из ушей его текла кровь.
Корсиканец встал – осколки осыпались с него шелестящей чешуей – огляделся. Люди, арсианцы, нгены, птичники темными плоскими мешками неподвижно валялись среди битого стекла, под обломками рухнувшей крыши. Взрыв вакуумного заряда штука страшная. Переступая через мертвых, Корсиканец подошел к Оксанке. Сорванная воздушной волной железная дверь превратила полное, пышущее здоровьем тело харьковчанки в какое-то невразумительное месиво.
– Я был не прав, милая, – пробормотал Корсиканец. – Выбора у тебя нет.
Он обошел мертвую, заметил в противоположном углу какое-то шевеление. Это был Ланальюк. Корсиканец приподнял его за ворот комбинезона, всмотрелся. Нген и впрямь был еще жив, но вместо лица у него было что-то неопределенно черно-розовое, вздувающееся пузырем. Бывший император аккуратно положил преданного своего слугу на пол, выдернул из кобуры пистолет. Это все, что он мог сделать для Ланальюка.
Выстрел словно разбил неживую завесу тишины. Мир наполнился звуками. Трещал огонь. Выл где-то в вышине флаер, заходя на новую атаку. Корсиканец сообразил, что ничего еще не кончилось. Пригибаясь, кинулся вдоль разгромленной проходной к покореженным воротам, ведущим в цех. За его спиной заулюлюкали излучатели бронехода. Камерунец все еще был жив и, видимо, пытался подбить флаер Полынова. Надо было побыстрее убираться отсюда, пока две боевые машины не схлестнулись в смертельном поединке. Корсиканец перелез через сорванную с опор двутавровую балку подъемной тали и оказался в сумрачном пространстве главного цеха.
Завод продолжал работать. Колбасная закваска с пыхтением лезла из всех щелей. Возле нее копошились победители, торопясь урвать от халявы как можно больше. Фреда Вельянова заметили. Попытались задержать. «Беретта» сработала без осечки, но вызвала ответный огонь. Корсиканцу пришлось бежать на полусогнутых, беспорядочно отстреливаясь. Возле каптерки, приспособленной Данеляном под директорский кабинет, Вельянов поскользнулся на недозрелой биомассе. Дейтериевая молния из ручного излучателя прошла над самой его головой, подкурчавив пушок за ушами. Корсиканец выстрелил наугад, по инерции влетел в «кабинет», прямиком в источающую влекущее зловоние пасть фага…
…Воняло ужасно.
Фред вскинулся, слепо таращась во тьму. Запах проникал в щель между пологом и стеной грота. Индейцы что-то готовили. Аппетита эта снедь заранее не вызывала, но Фред понимал, что есть придется. Натали его сразу предупредила: запас кукурузной муки у шатунов невелик. Да и в главном стойбище Племени она на исходе. Индейцы перестали выращивать кукурузу. На лепешки рассчитывать не приходилось, поэтому главным источником пропитания стала охота. Какую тварь варили сейчас в котелке, Фред мог только догадываться.
Зевая и почесываясь, он выбрался из грота.
Стемнело. Лишь у горизонта тлела багряная полоска. Сонно бормотала на порогах река. Фред спустился к самой кромке берега, набрал в ладони едва мерцающей белой воды. Умылся. При соприкосновении с речной влагой на коже появлялось едва заметное щекочущее ощущение. Вероятно, в реке обитали крохотные рачки. Отряхнув ладони, Фред выпрямился, посмотрел на ночное небо. Новое ночное небо в его жизни. Оно не походило на праздничную феерию Чертова Коромысла, но и с земным небом – тоже ничего общего. Узкая полоса из звезд, словно клинок, вонзенный в черноту Космоса.
Край Вселенной…
Фреду стало зябко, и он вернулся к костру. Шатуны сидели полукругом – плоские индейские лица озарялись оранжевым пламенем. Натали помешивала в котле. Все молчали, но молчание это не было гнетущим. Скорее походило на тихую минуту в кругу большой дружной семьи. К чему разговоры, когда и так хорошо?.. Два молодых воина дружно подвинулись, освобождая пришельцу место. Фред опустился, по-индейски поджав ноги. Потянул носом воздух. Запах из котла, смешанный с дымком, уже не казался ему ужасным. Фред почувствовал зверский голод.
Натали раздала участникам пиршества глиняные миски и деревянные ложки. Разлила по мискам варево. Фред зачерпнул, осторожно понюхал, подул, попробовал. Приправа из незнакомых трав, кусочки жестковатого, слабосоленого мяса. Вкусно. Он и не заметил, как опустошил миску. Вздохнул с сожалением, и тут же получил добавку. Пока он доедал вторую порцию, шатуны разговорились. Быстрая индейская речь, похожая на птичье щебетание, как нельзя лучше подходила для этой ночи. Ее можно было слушать, как музыку, не нуждаясь в переводе.
В это время Натали сняла с огня второй котелок. Фред принюхался. Он мог поклясться, что не ощущал этого аромата с того времени, когда последний раз заходил в свой любимый бар в Квинсе.
– Черт побери, – пробормотал он. – Неужто кофе?!
– Если бы, – с грустью отозвалась Натали. – Это порошок из семян местного растения, напоминающего цикорий.
– А пахнет как настоящий…
– Так вам налить?
– Конечно, наливайте, – поспешно сказал он. – Уж лучше имитация, чем совсем ничего.
Натали протянула ему большую, грубо сработанную кружку. И Фред немедленно погрузил в нее нос, с наслаждением вдыхая аромат суррогатного кофе. Человек опытный, успевший распробовать вкус большой власти, Фред Вельянов понимал, что вряд ли под этим удивительным небом царит мир и покой. Не зря же Натали упомянула о двуногих хищниках. И потом – эти краснокожие, кочующие отдельно от Племени… Утрата последних признаков цивилизованности…
Мелкими глотками цедя «кофе», Корсиканец чувствовал, как умиротворенность в нем сменяется нетерпением. Ему хотелось как можно скорее погрузиться в головокружительную смесь интриг и конфликтов. И – чем Фортуна не шутит – вновь, как когда-то под Чертовым Коромыслом, оказаться на зыбкой вершине власти.
Фреду захотелось что-нибудь сделать, пусть глупое, ненужное, лишь бы разрушить бессмысленное очарование этого вечера. И он протянул длинную обезьянью лапу, обхватил за плечо и притянул к себе единственную женщину в становище шатунов. Фред думал, что Натали возмутится, оттолкнет его. Поднимется шум. Кто-нибудь из этих краснокожих парней обязательно заступится. Начнется драка. А уж в драке он, Фред, отведет душу. Но женщина не отстранилась. Напротив, она как-то сразу доверчиво прислонилась к широкому плечу Фреда, не поднимая глаз, уткнувшись в свою кружку.
– Это все ураган, – негромко сказала Натали. – Распугал птиц и зверье. Потому так тихо. Редкая ночь.
Фред только кивнул. Поведение Натали не укладывалось в шаблон. Ни на Земле, ни даже под Чертовым Коромыслом он не пользовался успехом у женщин. Конечно, когда он был Корсиканцем, проблем с бабами не возникало, но это было обаяние власти, а вовсе не его личное, мужское обаяние. Фред понимал это и не переоценивал свои возможности. Тем более – здесь, рядом с этими подтянутыми, мускулистыми индейскими мачо.
Он убрал руку с плеча Натали. Поднялся. Она посмотрела на него снизу вверх. Скажи Натали хоть слово, и Фред взял бы ее за руку и увел бы в грот. Но она промолчала.
– Пойду-ка я спать, – пробормотал он и, не оглядываясь, побрел к занавешенному шкурой гроту.

6

Пироги медленно шли против течения. Грести было трудно – гребцы не могли подбадривать себя ритмичным пением. Военная экспедиция требовала скрытности. На флагманской пироге, которая была немного меньше той, что вождь пожертвовал для последнего путешествия Вельвы Говорящей с Луной, находился сам Ален Холодное Солнце. На нем был прочный панцирь из шкуры муравьеда, голову покрывал шлем из кожи каймана, украшенный перьями лысых страусов и самих зубоклювых. Вождь опирался на копье с иззубренным железным наконечником, на поясе у него поблескивал револьвер, некогда изготовленный руками самого Тома Два Ворона, а в патронташе хватало патронов.
Выше по течению великая река Колорадо стала шире. Теперь с ее стрежня берега почти не просматривались. То и дело с прибрежных отмелей срывались стаи кайманов и мчались пирогам наперерез. От самых нахальных тварей гребцы отбивались веслами. Кайманы не настаивали. У них был гон, и они кидались на все, что движется, но, получая отпор, быстро теряли интерес к объекту влечения. К местам водопоя приходили стада косуль – робких травоядных животных с зачатками копыт на тонких пальчиках. За косулями следовали койоты и лысые страусы. Дозорные на пирогах внимательно всматривались в берега – не мелькнут ли среди охряных трав перьевые хохолки разведчиков зубоклювых.
Воины сменяли друг друга на веслах. Гребцов прикрывали широкими щитами, сплетенными из стеблей железных трав и обшитыми гребнистыми шкурами кайманов. Все знали, что, несмотря на бдительность дозорных, бандитам ничего не стоит незаметно подкрасться в прибрежных зарослях и обстрелять пироги из луков. Наконечники их стрел, смазанные ядом перекати-змей, унесли жизни многих воинов Племени. И хотя индейцы тоже научились использовать этот яд, они все же уступали зубоклювым в меткости и скорострельности. Но проходил час, другой, а поводов для тревоги дозорные не находили.
Колорадо все шире разливалась по равнине. На горизонте уже замаячили Дальние Гнездовья – издали они напоминали скопление громадных грибов-сморчков. Конические «шляпки», испещренные продолговатыми ячейками-гнездами, громоздились на много миль окрест. Ален Холодное Солнце вспомнил, что учительница Натали называла Гнездовья городами зубоклювых. Вождь в это не верил. В детстве, вместе с отцом-коммивояжером, он побывал и в Спринг-Вэлли, и в Спарксе, и в Винчестере и хорошо представлял, что такое город. Гнездовья для Алена были чем-то вроде причудливых скал, на которых могли ютиться разве что птицы да такие свирепые бандиты, как зубоклювые.
Солнце достигло зенита, когда вождь отдал приказ высаживаться на берег. И хотя река несла свои воды через Гнездовья, надежнее было подобраться к ним по суше. Привязав пироги к трепещущим от негодования ветвям пугливой ивы, воины взяли оружие и выбрались на сухое место. Полдень самое подходящее время для нападения. Зубоклювые не любили яркого солнца, делаясь в его палящих лучах вялыми и безынициативными. При низком солнце они оживлялись. И только в сумерках становились по-настоящему опасны.
Тем не менее воины Племени старались передвигаться незаметно.
«Сморчки» заслонили юго-западный горизонт. Воины время от времени замирали на полусогнутых, с недоверием и тайным страхом вглядываясь в серо-коричневые «шляпки», словно изъеденные оспой. Ведь в каждой «оспинке» мог засесть враг с отравленными стрелами, дротиками и бумерангами наготове. Перед Гнездовьями прерии были изрыты бороздами разной глубины, похожими на траншеи рубежа обороны. Борозды то расходились веером, то пересекались по углам всех степеней остроты. При желании, в них можно было спрятать целую армию, но Ален Холодное Солнце по опыту прежних набегов знал, что зубоклювые пренебрегали такой возможностью. А вот воины Племени – не пренебрегали.
По бороздам местами можно было передвигаться в полный рост, что значительно ускорило дело. В радостном предвкушении предстоящей схватки индейцы подпрыгивали на бегу, знаками показывали друг другу, как вонзят они копья в тощие, оперенные тела ненавистных зубоклювых, как, проворачивая во внутренностях иззубренные наконечники, вывернут бандитам кишки, как устроят у вечерних костров настоящее пиршество. Ведь мясо зубоклювых мало отличается от мяса индейки. А то, что они пользуются орудиями для войны и охоты, подобно людям Племени, еще не значит, что к этим кудахтующим тварям следует относиться, как к равным. Много чести…
Изъязвленные «шляпки сморчков» заслонили солнце, нависая, подобно грозовой туче, над головами воинов. Возбуждение улеглось. Те, кто мчался впереди, умерили пыл. Они делали вид, что внимательно смотрят, куда ступить. Образовалась толчея. Ален Холодное Солнце тупым концом копья принялся подгонять нерадивых. Хотя ему самому было не по себе. Таких огромных гнезд люди Племени вблизи еще не видели. Может, права учительница, и зубоклювые когда-то были столь же изобретательны и умелы, как бледнолицые? А если так, то не скрывают ли Дальние Гнездовья какой-нибудь невообразимой для ума краснокожего ловушки?..
Эта мысль неприятно поразила вождя, и он негромким окликом привлек к себе внимание воинов. Все, как один, они повернулись к нему – потные лица, трепещущие ноздри, тревожные взгляды.
– Пол Утренний Сон, Лео Пятнистый Кугуар и Сэм Голодный Канюк – идут в передовой дозор. Остальные ждут здесь! – распорядился Ален Холодное Солнце.
Три молодых воина отдали свои копья товарищам и крадучись стали подбираться к ближайшему «сморчку». Вождь с тревогой смотрел им вслед, его не оставляло ощущение, что он совершает ошибку. Но разобраться в своих ощущения Ален Холодное Солнце не успел. Что-то мелькнуло в знойном мареве, затопившем борозду, вдоль которой пробирались разведчики, и самый младший из них, Пол Утренний Сон, беззвучно повалился, схватившись за горло. Двое других подхватили его под мышки и поспешили вернуться.
Вождь уже все понял. Он приказал рассредоточиться и приготовиться к отражению атаки. В ответ раздался дикий свист, и подножие Гнездовья, изрытое бороздами, почернело от сотен оперенных тел. Зубоклювы, стремительно перебирая голенастыми ногами, легко перескакивали из одной борозды в другую, выпуская десятки стрел. Воины Племени, прикрываясь щитами, выстрелили в ответ. И довольно удачно. Ален Холодное Солнце с удовлетворением отметил, что несколько бандитов, прошитые насквозь, как индейки вертелами, покатились под ноги своим соратникам.
И все-таки зубоклювых бандитов было слишком много. Вождь осознал свою главную ошибку. Ведь он рассчитывал на полуденную вялость этих сообразительных кур, но не учел, что в тени «сморчков» солнце жарит не так сильно. В Гнездовьях зубоклювые чувствовали себя, как в вечерних сумерках. Или – почти так. Но отступать к пирогам было поздно. Ален Холодное Солнце понимал, что, пока они будут блуждать в этих бороздах, зубоклювые их перебьют. Решение созрело мгновенно. Вождь выкрикнул:
– Перестроиться для атаки! Будем прорываться к Гнездам!
Воины мгновенно построились клином, выставив копья и прикрыв фланги щитами. По команде Алена Холодное Солнце ринулись вперед, мгновенно смяли порядки зубоклювых и прорвались им в тыл. Бандиты опешили. Они не ожидали такой прыти от этих странных двуногих бесперых. Стрелы, дротики, бумеранги осыпали отряд индейцев смертоносным дождем, но им удалось добраться до ближайшего Гнезда, потеряв всего двоих. Зубоклювые немедля прекратили обстрел. И даже перестали преследовать людей. Ощетинившись копьями, держа луки натянутыми, воины пятились в глубь Гнездовий. Жесткие известковые «ножки сморчков» вздымались в поднебесье. «Шляпки» заслоняли солнце. Тянуло сыростью. Свисали липкие нити, которые отклонялись в сторону, если к ним протягивали руку.
Зубоклювые пропали. А может – крались следом, оставаясь незамеченными. Завороженные тишиной, сгустившейся под сумрачными сводами, воины заметно расслабились. Вождю приходилось покрикивать на них, чтобы не теряли бдительности. Но ничего не помогало. Дальние Гнездовья оказались не похожими на Ближние. Там были редкие, полуразрушенные Гнезда. Сквозь прорехи в «шляпках» пробивались обжигающие солнечные лучи. У подножия «сморчков» росла железная трава прерий. Здесь же Гнезда срослись верхушками, почти не пропуская дневного света, а ноги утопали в рыхлой, будто неживой почве.
Чем дальше они углублялись в безжизненные теснины Гнездовий, тем сильнее росло беспокойство Алена Холодное Солнце. Он понимал – ловушка вот-вот захлопнется, а сделать ничего нельзя. Вождю было горько осознавать, что он проиграл первую же серьезную битву в своей жизни. Первую и последнюю. А ведь как все хорошо начиналось. Когда авторитет Тома Два Ворона стал слабеть в Племени, он, Ален Холодное Солнце, стремительно выдвинулся в лидеры молодых охотников. Он был сильнее, быстрее, ловчее других. А главное – придерживался старых традиций, основательно подзабытых еще в прежнем мире. Старейшины Племени, которым не по душе были попытки старого вождя сохранить цивилизацию, некогда навязанную индейцам хитроумными бледнолицыми, поддержали Алена. Так он стал вождем.
А что теперь?..
Ответ был неожиданным и точным.
Взвизгнул душный смрад, заменявший у подножия Гнезд воздух, и Сэм Голодный Канюк, что стоял рядом с вождем, прикрывая его щитом, опрокинулся на спину. Из левой глазницы юноши торчала стрела. Ален Холодное Солнце предостерегающе крикнул, но его приказ запоздал. Снизу в «шляпках» одна за другой открывались отверстия-амбразуры, извергая из себя тучи стрел. «Сморчки» высеивали чудовищные споры. Ловушка захлопнулась. Воины Племени бесславно погибали один за другим, не имея возможности ответить.
Ален Холодное Солнце выхватил щит из рук умирающего Сэма. Стрелы сыпались уже не дождем – ливнем, но добротно плетенная конструкция, обтянутая рептильей кожей, пока держала. Револьвер в его руке рявкал короткими, строго отмеренными выстрелами. Острый глаз вождя успел заметить, что в момент открытия амбразуры виднеется покрытое черными перьями тулово. Пули из надежного Томова револьвера почти всегда достигали цели. Из амбразур летел окровавленный пух, а иногда вываливались и сами лучники. Но меткость вождя не могла спасти его воинов.
Несколько стрел задели и самого Алена Холодное Солнце. Обливаясь кровью, он отступал тем же путем, какой только что прошел со своими воинами. Перезаряжал вождь стремительно, и плотность его огня почти не уменьшалась. Он даже не сразу понял, что стрелять больше не в кого. Убийственные «споры» больше не сеялись. У подножия Гнезд лежали мертвые тела. И только окровавленный пух все еще кружился в стоячем воздухе. Ален Холодное Солнце убрал горячий револьвер в кобуру, отер пот с лица. Радости, что остался жив, вождь не испытывал. Он проиграл, и это было главным. Даже если ему удастся добраться до главного стойбища живым, как он посмотрит в глаза женам и матерям погибших воинов? Что скажет Племени?
Вдруг посвежело. Вождь очнулся от темных мыслей, осмотрелся.
Под сумрачной аркой исполинских Гнезд, которые срослись «шляпками» в невообразимой для жителя невадского захолустья высоте, нес медленные молочные воды речной поток. На берегу лежала лодка – обыкновенная индейская пирога с длинным веслом поперек. Все-таки Ален Холодное Солнце не был совсем уж дикарем. Он окончил три класса школы в Форт-Мохаве. И глядя на эту пирогу, вождь понял, что ее появление здесь не редкостное везение, а скорее – предложение неудачливому завоевателю убираться вон.

7

Это случилось – индейцев у Белых порогов стало еще больше.
Утром прибыла большая пирога, полная разукрашенных перьями и татуировками дикарей. Гребцы ритмично пенили веслами молочные воды и гортанно выкрикивали слова какой-то варварской песни. В лагере шатунов появление соплеменников не вызвало ни паники, ни особого ажиотажа. Впрочем, по обычно невозмутимым лицам некоторых из них было заметно, что пришельцам рады.
Натали посоветовала Фреду пока не высовываться. Он не стал спорить. Чуть приоткрыв полог, занавешивающий грот, можно было наблюдать за происходящим, самому оставаясь незамеченным. Обменявшись приветствиями с шатунами, прибывшие почтительно вынесли из пироги продолговатый ящик, напоминавший патронный. У Фреда затеплилась надежда: вдруг и впрямь удастся разжиться «маслятами»?
Индейцами командовал рослый воин, которого Фред поначалу принял за вождя, но чутье подсказало ему, что для столь высокого поста этот громила все же простоват. Повелительными выкриками и жестами воин отдавал распоряжения тем индейцам, которые возились с ящиком. Они подхватили его за четыре угла и быстрым шагом потащили к белому скальному останцу, что кренился над речным потоком. Фред разочарованно вздохнул – вряд ли в нем были патроны – слишком легкий с виду.
Ящик подняли на вершину скалы, и один из индейцев остался при нем, картинно вырисовываясь на фоне накаляющегося зноем неба. Насколько Фред мог видеть, остальные прибывшие приступили к разбивке лагеря. Из пироги достали жерди и сшитые между собой шкуры – составные части будущего вигвама. Похоже, индейские воины намеревались обосноваться на Белых порогах надолго.
Фреду надоело прятаться в гроте. И он вылез наружу.
Его заметили. Деловитая суета в становище замерла. Болтовня смолкла. Воины похватали оружие. Шатуны заметно напряглись. Натали метнулась к Фреду, словно хотела заслонить его собой, но он мягко отстранил ее. Просиял широкой, белозубой американской улыбкой. Поднял руки на уровне плеч, приветственно потряс ладонями.
– Хэллоу, парни! – воскликнул он. – Как дела?
– О, Фред, – простонала Натали. – Прошу тебя…
Здоровяк, который командовал воинами, выступил вперед.
– Кто это? – резко спросил он, обращаясь к шатунам на невнятном английском. – Откуда он взялся?
– Это Фред… – проговорила Натали. – Он…
Но громила не удостоил ее взглядом, прорычав:
– Пусть говорят воины!
Отозвался молодой шатун, которого звали Майком Дремлющим Ветром:
– Это бледнолицый по имени Фред. Он прибыл из Америки, как и все мы, Слепой Бизон.
– Как – прибыл? – изумился названный Слепым Бизоном. – На самолете? Хитроумие бледнолицых не знает предела…
Натали против воли прыснула.
Фред сообразил, что пора брать ситуацию в свои руки.
Он перестал улыбаться. Опустил длинные обезьяньи руки, ссутулился. Проговорил глухо, словно бы превозмогая боль:
– Баксбакуаланксива перенес меня, о, вождь!
На дикарей его слова произвели впечатление. Они попятились, бормоча что-то на своем наречии. Даже шатуны стали переглядываться и потихоньку смещаться в сторону соплеменников. Слепому Бизону, похоже, тоже было не по себе, но он крепился.
– Бледнолицый не мог знать имени отца всех гамацу, – простодушно заявил Слепой Бизон. – В школах бледнолицых не учат тайному…
– Мне не нужно учиться в школе, – веско произнес Фред. – Сам Баксбакуаланксива учил меня!
Ропот смолк. Вновь прибывшие индейцы и шатуны сгрудились, словно испуганные грозой детишки, с недоверием и страхом взирая на странного бледнолицего. Фред понял, что нащупал верную дорогу. Надо было что-нибудь еще произнести, что-то такое, что произведет неизгладимое впечатление на доверчивых дикарей. Память услужливо подсунула старое стихотворение, читанное еще в школе. Кажется… из Уитмена…
Фред запрокинул голову, жмурясь от ослепительного света, приплясывая, потряхивая руками, он принялся кружиться на месте и бормотать:
А оно все выворачивается, выворачивается, выворачивается…
Обрубок дождевого червя.
Бахрома щупальцеобразных отростков.
Кожистая мембрана, натянутая до прозрачности.
Желатиновая плоть.
Пульсация внутренних органов.
Трепет артерий, ток черной крови.
Пришедшее из ниоткуда.
Влекущее в никуда.
Движимое вечным голодом.
Необоримое.
Лишенное сочувствия и страха.
Слепое, глухое, бездумное.
Только пасть, которая выворачивается, выворачивается, выворачивается…
Тьма и свет Вселенной перемешаны в бездонном мешке желудка.
Лети вверх. Лети вниз. Лети вбок.
Ты мертв. Ты жив.
Твое путешествие начинается.
Натали смотрела на внезапно обезумевшего Фреда с ужасом и недоумением. Ей хотелось подойти к нему, взять за руку, остановить это бредовое кружение, увести в грот, привести в чувство, но она не успела. Индейцы оттеснили ее, окружили пляшущего безумца и тоже принялись в такт ему приплясывать, отрывисто выкрикивая: «Хап, хап, хап…» В хоровод вовлеклись даже индейцы-шатуны. Даже суровый воин Джек Слепой Бизон не удержался. Он вошел в общий круг, приплясывая и выкрикивая безумное, нечеловеческое заклинание, вынырнувшее из неведомых глубин наследственной памяти.
Натали не понимала сути происходящего, но она чувствовала, что это еще один шаг к уничтожению всего того, во что она верила с первых дней появления людей в этом мире. Ей казалось, что индейцы, выйдя из тени цивилизации белых, получили шанс создать свою цивилизацию. Старый Том Два Ворона разделял ее веру и делал все, чтобы осуществить их общую мечту. Его смерть, сопровождавшаяся варварским темным ритуалом, сокрушила ее, но не до конца.
Оставались шатуны, которые уважали почившего вождя и охотно шли за учительницей, оставался Храм, фрески которого хранили знание о древней цивилизации зубоклювых, и, наконец, – Фред, образованный белый человек, хранящий память о достижениях американской культуры будущего. Смутная надежда слепить из этих трех составляющих нечто стоящее рассеялась, когда и шатуны и Фред вовлеклись в эту дикую пляску, за которой должна последовать – Натали это знала – людоедская оргия.
Чувство страшного одиночества охватило Натали. Ей захотелось немедленно уйти из становища шатунов, через жесткую траву Железных прерий вернуться к Храму, исследовать его, внимательно рассмотреть фрески, попытаться понять смысл заключенного в них послания. Натали бесшумно прокралась к гроту и начала собираться, стараясь не прислушиваться к нарастающему: «Хап, хап, хап…» Она положила в рюкзак две полные фляги кислицы, сверток с вяленым мясом и черствыми лепешками, набила патронташ патронами, пристегнула к поясу кобуру с револьвером, взяла нож из рабочего когтя бродячего муравьеда. Все это Натали проделывала по инерции, не думая о том, что уходит навсегда. Из становища, из племени, из прошлой жизни.
Натали выглянула из-за полога – не хотелось, чтобы ее уход обнаружили прежде времени. Пляска продолжалась. Хоровод индейцев смуглым колесом крутился вокруг кривляющегося Фреда. В том, что белый валяет дурака, Натали ни на минуту не сомневалась. Она только не понимала – зачем? Впрочем, теперь это ее не касалось. Натали выскользнула из грота и мягким, кошачьим шагом двинулась к расщелине в обрывистом береге. Казалось, ее вот-вот окликнут, но этого не случилось.
Когда Натали поднялась на обрыв, зловещее «хап, хап, хап» как отрезало. Скрипели под толстыми подошвами ржавые травы, разбойничьим посвистом взрезали бледную синеву неба свистоперы. Натали шагала легко, без оглядки, не думая о том, что ждет ее впереди. Одиночество пока не пугало ее, как если бы она совершала свою обычную вылазку в поисках Храма. Привычно оглядывая просторы прерий, Натали быстрым шагом удалялась в сторону мыса, вдающегося в безмятежные воды Соленого озера.
Жара и пустынная местность вскоре словно растворили Натали в себе. Знойные марева над багряными травами искажали перспективу, и могло показаться, что прерии превратились в бескрайнее море, а женщина в них лишь одинокий пловец. Натали очень хорошо знала, какова цена этой иллюзии. Миражи полуденных прерий могли спрятать в себе стаю койотов или отряд зубоклювых. Коренные обитатели Колорадо были гораздо лучше приспособлены к среде своего обитания, нежели пришелица с Земли. Как ни старалась Натали сохранить остроту внимания, монотонное движение притупляло бдительность. Поэтому, когда один из размытых силуэтов вдруг сгустился в человекоподобное существо, она едва успела выхватить револьвер.
– Не стреляй, Натали! – произнес знакомый голос.
Она выдохнула:
– Боже, Майк, это ты?
Майк Дремлющий Ветер радостно подпрыгнул.
– Я так рад, что нашел тебя, – сказал молодой шатун. – Я испугался, что навсегда потерял тебя.
Натали обняла его и поцеловала, немало смутив.
– И я рада, Дремлющий Ветер, – сказала она. – Мне здесь было так одиноко и страшно…
Индеец рассмеялся.
– Ты была не одинока, – заявил он. – С севера к тебе приближались койоты. Но ты им не нужна. Они охотятся на косуль – десять самок с телятами в трех милях к югу. А вот через сто шагов ты могла наткнуться на гнездо лысых страусов, а это опасно.
– Ох, спасибо тебе, Майк! – воскликнула она искренне. – Я совсем как слепая самка муравьеда…
– Почему ты ушла из становища?
– Как тебе сказать… Я почувствовала, что не нужна там никому…
Майк Дремлющий Ветер кивнул.
– Я тоже это почувствовал, – сказал он. – Белый человек Фред оказался великим шаманом. Он призвал древнего духа и приказал ему перенести его, Фреда, в Колорадо. Теперь все воины-гамацу станут служить великому шаману…
– А шатуны? – спросила Натали.
– Шатуны тоже захотели стать гамацу и есть человеческое мясо, – ответил Майк. – Я не захотел стать гамацу, которые съели моего вождя и учителя. Поэтому я ушел искать тебя, Натали.
– Я так счастлива, Майк! – отозвалась Натали.
– Ты направляешься к Соленому озеру, – проницательно заметил индеец. – Я не пойму – зачем? Там совсем нет питьевой воды, и очень мало дичи.
– Я знаю, Майк. Но там есть кое-что получше дичи…
– Ты говоришь о древнем капище зубоклювых?
– Да, о Храме… Я не успела тебе рассказать, Дремлющий Ветер… Мне удалось найти там то, что очень понравилось бы Тому Два Ворона. Я нашла доказательства, что зубоклювые не всегда были бандитами, промышляющими в прериях. У них было великое прошлое…
– Прости, Натали, – перебил ее Майк, – но какое нам дело до великих предков зубоклювых? Они уже давно с духами…
Натали покачала головой, сказала строго, как на уроке:
– Стыдись, Майк! Ты совсем забыл, чему учил тебя великий вождь Том Два Ворона… Он учил, что любознательность делает индейцев сильнее бледнолицых, а лень и нежелание узнавать новое превращают даже бледнолицых в примитивных дикарей.

8

Зубоклювые напали в сумерках, когда накаленный за день воздух вытеснила речная прохлада. Покрытые черными перьями, юркие бандиты сняли из духовых трубок дозорных и ворвались в стойбище. Они вытаскивали из вигвамов сонных женщин, детей и стариков и сгоняли их на вытоптанную до пыли площадку, где обычно индейцы привязывали пленников. Выли старухи, женщины пытались заслонить детей, старики порывались сражаться. Группа юнцов, воспользовавшись суматохой, ускользнула из стойбища и скрылась в сумеречных прериях.
Ни одного воина не осталось в племени. Часть уплыла с Джеком Слепым Бизоном, остальных повел в набег на Большие Гнездовья Ален Холодное Солнце. Племени оставалось только верить, что воины внезапно вернутся и накажут бандитов. Но время шло, звездный клинок вонзился в черноту ночного неба, а помощь не приходила. Окруженные безмолвными конвоирами, индейцы тоже молчали, даже дети перестали плакать. Взрослые угрюмо наблюдали, как зубоклювые вытаскивают из вигвамов разную утварь.
Добычу бандиты складывали неподалеку от пленников. Это внушало последним некоторую надежду. Ведь не собирались же зубоклювые все это нести на себе. Когда безлунная ночь Колорадо перевалила за середину, бандиты закудахтали, пинками куриных лап и тычками копий разбудили спящих. Знаками показали, чтобы люди Племени разбирали поклажу и выстраивались в шеренгу. Плач и крик снова огласили тишину ночи, но конвоиры не церемонились. В ход пошли даже мелкие и острые, как иголки, зубы, которыми были усеяны вытянутые, как клюв, челюсти пернатых бандитов. Повторного укуса никому испытать не хотелось, и вопли затихли.
Дальнейшая судьба пленников прояснилась, когда зубоклювые погнали их вдоль русла великой реки Колорадо, туда, где возвышались Большие Гнездовья. Сами бандиты не любили шума и неукоснительно гасили малейшие его проявления. Большой караван нагруженных собственным добром пленников двигался почти беззвучно. Тропа, которой они шли, то приближалась к берегу, то удалялась. Караван едва не поравнялся с пирогой великого вождя Алена Холодное Солнце, возвращающегося из бесславного набега. Бесстрашный воин крался на пироге вдоль зарослей пугливой ивы, ему совсем не хотелось, чтобы его кто-нибудь увидел. Неудивительно, что в тот момент, когда тропа свернула в глубь прерии, он также не заметил своих соплеменников, угоняемых в рабство.
Вождь прибыл к разоренному стойбищу на рассвете. Едва выпрыгнув из пироги, Ален Холодное Солнце понял, что случилось непоправимое. Стойбище было разорено. Повсюду валялись битые горшки и забытые в суматохе одеяла. Шкуры, покрывающие вигвамы, были сорваны. Сквозь голые ребра жердей проглядывало восходящее солнце. На какое-то мгновение могло показаться, что жители просто бежали, но трупы дозорных, чье дыхание остановили отравленные иглы, выпущенные из духовых трубок, не оставляли надежды. Последней каплей стал втоптанный в пыль оберег, который носила не снимая Дженни Серебряная Роса – скво вождя. Ален Холодное Солнце поднял его, сжал в кулаке, притиснул к груди, словно хотел заглушить боль, разрастающуюся в сердце.
Когда большая пирога уткнулась в берег, великий вождь сидел, поджав ноги и свесив голову на грудь. Он казался мертвым. Сошедший на берег первым, Джек Слепой Бизон окликнул его, но Ален Холодное Солнце не дрогнул ни единым мускулом. Высыпавшие вслед за Джеком воины окружили вождя. В пироге остался только великий шаман Фред Око Тайфуна. Его не интересовала судьба Алена Холодное Солнце. Фред прозревал будущее, в котором ему было отведено особое место. Но крик горя и негодования, который подняли индейцы, все-таки отвлек его от созерцания духов.
Тяжко качнулась пирога, когда великий шаман сошел на берег – коренастый, длиннорукий, покрытый курчавым волосом, как горилла. Одного взгляда на разоренное стойбище было достаточно, чтобы восстановить картину случившегося. Следов резни не было, если не считать нескольких мертвых краснокожих. Черепки и разбросанное тряпье очень походили на следы экстренной эвакуации. Возможно, Племя подверглось нападению и бежало. В эту логичную с виду картину не вписывалась фигура вождя, который впал в прострацию.
Вождь, который лишился своего Племени, потерпел самое главное поражение в своей карьере. Прекрасная возможность занять его место в этом социуме дикарей. Но Фред не рассуждал столь примитивно. Ведь совсем недавно, сотни световых лет отсюда, он, Фред Вельянов по прозвищу Корсиканец, тоже потерял свое племя. То есть с Аленом Холодное Солнце они в каком-то смысле были собратьями по несчастью. Не следовало бросать «брата» в беде. Фред понимал, что хитрит – «братские чувства» здесь ни при чем. Просто он, бледнолицый, получивший индейское имя Око Тайфуна, больше не хотел быть самым главным. По крайней мере – не в ситуации кризиса.
– Зубоклювые бандиты угнали наших жен, детей и стариков в рабство! – важным тоном, словно невесть какую глубокую истину, возвестил великий шаман. – Мы должны догнать и отбить их!
Воины встретили его слова с ликованием, потрясая копьями и улюлюкая.
– И поведет нас… – Фред Око Тайфуна сделал артистическую паузу и выкрикнул: – Великий вождь Ален Холодное Солнце!
Радостный вопль дикарей спугнул кайманов, дремлющих на солнцепеке. И великий вождь услышал своих людей. Он поднял голову, вскочил, выхватил у одного из своих воинов копье и с силой метнул его в гневное око светила. Ведь, как и всякий дикарь, он не знал, что невозможно копьем пронзить солнце.
…Колонна пленных двигалась медленно, да и конвоиры утратили прыть. Над Железными прериями вставало солнце – зной замедлял ток крови в жилах зубоклювых. Дальние Гнездовья едва показались над горизонтом, когда воины Племени, возглавляемые тандемом вождя и шамана, настигли полон. Бой длился недолго. Зубоклювые почти не оказывали сопротивления, а пленники спешили помочь своим освободителям. Не успело светило достичь зенита, как все было кончено. Расположение фигур на шахматной доске жизни изменилось. Теперь пленниками стали недавние нападающие. Их тоже связали и погнали к стойбищу.
Ночью между наспех восстановленными вигвамами загорелся огромный костер. Отсветы его зловещими бликами ложились на фигуры пернатых бандитов, привязанных к врытым в землю столбам. Люди племени веселились. Кувшины с кислицей переходили из рук в руки. Еды, правда, было мало, и пирующие то и дело с вожделением поглядывали на пленных. Но время еще не пришло. Рядом с вождем, который вел себя несколько суетливо, молчаливой тушей восседал Фред Око Тайфуна. Пламя костра отражалось в его зрачках и отблескивало в безукоризненно белых, словно нечеловеческих зубах, когда шаман невесть чему усмехался. Женщины Племени не поднимали на него взоров, дети кидались в рев, если им казалось, что страшный колдун смотрит на них. Старики же тихо шептались между собой, обсуждая неслыханные события последнего времени.
Вдруг шаман поднял руку с удивительно узкой кистью, и гомон стих.
– Переводи, – буркнул он вождю. – Буду говорить с Племенем.
Ален Холодное Солнце с готовностью кивнул.
– Слушайте меня, люди Племени, – начал Фред низким, взрыкивающим голосом. – Баксбакуаланксива, ваш добрый бог, избавил вас от власти бледнолицых, перенеся на берега великой реки Колорадо, воды которой полны рыбы, а берега – дичи. Вы правильно сделали, что отвергли лукавую науку белых, их черное колдовство, заставляющее крохотные кусочки металла убивать людей. Томагавк и лук исправно служили вашим предкам, послужат они и вам. Вы правильно сделали, что вспомнили о добром боге Баксбакуаланксиве, который дарит своим верным гамацу силу и добродетели воинов. Теперь вам не страшны никакие враги, а тем более эти жалкие куры! – Шаман указал на пленных зубоклювых. – Куры предназначены лишь для того, чтобы питать воинов Племени, их скво, детей и старейшин!
Когда вождь перевел последние слова Фреда, индейцы радостно взвыли.
– Так возьмите их! – продолжал самозваный шаман, повышая голос до визга. – Ощипайте и изжарьте на огне, дым которого мог бы порадовать вашего… нет, нашего доброго бога!
Он плавно взмахнул рукой над костром. Пламя затрещало, в темное ночное небо взвился столб красного дыма. Вопль благоговейного ужаса прокатился над стойбищем.
Фред Око Тайфуна подскочил, как на пружинах, выхватил у воина, что охранял пленных, нож из рабочего когтя муравьеда и одним ударом отсек птичью голову маленького черного зубоклювого. Голова покатилась в костер, пламя затрещало еще громче, запахло паленым пером.
– Хап, хап, хап! – залаяли воины-гамацу, бросаясь к пленным.
Отсеченные головы зубоклювых полетели в костер, а трепещущие в агонии тела были разорваны на куски.
– Хап, хап, хап! – вторили гамацу и стар и млад, впиваясь когтями и вгрызаясь зубами в окровавленную плоть бандитов.
Красный дым фонтаном крови бил в безоблачное небо, где едва тлели головешки галактического рукава.

Глава третья. Подлунный мир. Разум как служение

1

Паника в Чумном городище началась раньше, чем горячий торнадо коснулся лачуг, слепленных из разного хлама. Бывший профессор Сахарнов, а ныне просто Семеныч, сидел в своей мастерской, когда на улице поднялся шум. Сначала он подумал: хитники напали. Схватил с верстака стамеску, высунулся наружу. Ничего не понять. Пыль. Торгаши узлы с товарами тащат. Убогие лавчонки их трещат под напором ветра. Девчонки бабы Зои повыскакивали на улицу в чем мать родила. Визг подняли такой, что заглушили даже рев урагана, который, судя по всему, надвигался со стороны порта. Семенычу следовало бы остаться на месте, чтобы разом покончить с никчемным существованием на задворках мироздания, но он, грешным делом, струсил. Отшвырнул стамеску, очертя голову кинулся вдоль главной улицы городища к широкому, но мелководному проливу, который иначе как Канавой никто и не называл.
Набережная Канавы была изрыта тоннелями, в которых представители самой низшей касты империи Корсиканца нередко укрывались. Горячий торнадо ли, нашествие ли хитников – хватай нехитрый скарб и прячься. Главное, успеть добежать. Особенно, когда позади все трещит и рушится, а облако раскаленной пыли настигает самых непроворных, забивает им глаза и легкие, ослепляет и душит. Люди, нгены, арсианцы, птичники мчались со всех ног, но все равно – один за другим таяли в горячем тумане. Семеныч потерял всякое соображение, куда бежит и – зачем. Его гнал слепой ужас.
Он не помнил, как оказался в спасительном убежище. Лишь прохладная тьма, внезапно обступившая со всех сторон, привела его в чувство. В тоннеле стоял полумрак, только вход в него со стороны Канавы мерцал неоновым туманом. Семеныч осмотрелся и обнаружил рядом немногим более десятка особей обоего пола и различных рас. Повезло ли остальным укрыться в других щелях и дырах, Семеныч не знал, да и не интересовался. Он был озабочен исключительно собственной судьбой. Не из-за душевной черствости. В другом мире и в другие времена профессора Сахарнова с полным правом считали человеком мягким и добросердечным. Но под Чертовым Коромыслом такие не выживали. И бывший декан философского факультета выучил эту истину назубок.
Время от времени покатый свод тоннеля вздрагивал и сверху сыпалась труха. Что-то взрывалось в городе, обрушивая последние уцелевшие здания. Стряхивая с лысины мусор и пыль, Семеныч уныло размышлял над тем, что довольно долго прожил он под Чертовым Коромыслом, и порой приходилось тяжко, но свидетелем столь масштабного бедствия не становился ни разу. Похоже, что-то совсем разладилось в здешней небесной механике, и не один, а целая армада орбитальных мазеров принялась хлестать по городским кварталам. И никому не было дела, что под руинами погибнут разумные существа, волею непостижимых природных явлений покинувшие родные планеты и оказавшиеся здесь. Вряд ли Фред Вельянов пошлет своих бравых гвардейцев, чтобы спасти обитателей Чумного городища. Он и лишнего полкило колбасы не выделит, не говоря уж о бронеходах. Мироед, почище Сталина… Да и неизвестно еще, что сейчас творится в сердце его империи, и целы ли бронеходы…
– Семеныч, а Семеныч, – теребя профессора за рукав, обдавая сивушно-грибным духом, зашептала баба Зоя, – как думаешь, долго нам тут еще торчать?
– Боюсь, что долго, Никитична, – отозвался он с неохотой.
– Эхе-хе… – вздохнула баба Зоя. – Девочки мои, они не крысы какие, чтобы по норам прятаться… Придут господа офицеры вечерком, а никого нету… Убыток один с этими торнадо…
Семеныч промолчал. Врать этой хлопотливой курице ему не хотелось, говорить, что скорее всего «господа офицеры» никогда не придут – тем более. Какой из него пророк? Хотя реальность, данная в ощущениях, активно способствовала самым пессимистическим воззрениям. Неоновый туман в отверстии тоннеля вдруг озарился багровым свечением. Вода в Канаве забурлила, и облако горячего пара ворвалось в убежище. Девочки опять оглушили Семеныча визгом. Птичники закудахтали, карлики-нгены залопотали, лишь арсианцы молча подхватились и рванули во тьму. Профессор – за ними. Если чему его и научила жизнь по эту сторону Зодиака, так тому, что, когда пахнет жареным, в первую голову надо делать ноги.
Цепляясь за шершавые стены, он семенил вслед длинноногому арсианцу, ощущая на потном загривке горячее дыхание бабы Зои. О своих подопечных, она, видно, уже не беспокоилась. И Семеныч не осуждал ее за это. Даже этот убогий мирок, где все они, так или иначе, смогли найти свое место, распадался, а значит, осталось только выживать и надеяться на новый шанс. Хотя о каких шансах могла идти речь, если, судя по глухому грохоту и участившемуся сотрясению стен, наверху царил ад кромешный?! Будто само начиненное металлом небо этой проклятой планеты обрушивалось на землю.
Совершенно некстати профессор вспомнил бедного Сю Чена, своего китайского коллегу, который мечтал вычислить эфемериды искусственных спутников мира под Чертовым Коромыслом. Уж очень его занимала эта кадриль рукотворных объектов с естественным кольцом планеты. Семеныч его хорошо понимал. Ему и самому хотелось бы по самые уши влезть в местную философию, но никому не удалось расшифровать здешний язык, а следовательно, все эти бесчисленные свитки в роскошных библиотеках так и остались для людей немыми. А жаль. Будет ли еще у него возможность приобщиться к мудрости иной цивилизации, профессор Сахарнов не знал.
Вот если бы встретить аборигена…
Из-за дурацкой привычки отвлекаться на посторонние мысли Семеныч пропустил перемену в обстановке. Внезапно арсианец, бегущий впереди, заорал на своем наречии. Профессор лишь разобрал слова: «одетые чешуей». В следующее мгновение стало ясно, что арсианец хотел этим сказать. Подземная мгла озарилась желтым, колеблющимся светом. Семеныч даже ослеп на какое-то время. А когда проморгался, то увидел, что свет исходит от факелов, которые держат в руках рептилоиды. Живущие на поверхности редко с ними сталкивались. Ящеры предпочитали подземелья. Лишь иногда они появлялись на базарчике у Канавы, чтобы выменять найденные артефакты местной культуры на самоделки, изготовленные руками других нечаянных пришельцев. У самого Семеныча несколько раз чешуйчатые сапиенсы выменивали незамысловатые деревянные скульптурки, хотя он ума не мог приложить, зачем они им понадобились.
Но сейчас рептилоидам было явно не до обмена. Все, как один, вооруженные, они быстро приперли безоружных беглецов к стенке. Пламя факелов металось по бетонному своду, а вслед за ними прыгали и кривлялись и без того гротескные тени разумных страшилищ. Сверкали клыки и лезвия самодельных мечей. Мускусный запах мешал дышать. Вдоль строя захваченных врасплох беглецов двигался, подергивая хвостом, предводитель «одетых чешуей». Пересчитывал ли он пленников или только хотел оценить качество добычи, но этот обход живо напомнил профессору эпизод из какого-то фильма про Вторую мировую. Офицер-эсэсовец осматривает евреев в гетто.
Хотелось верить, что намерения у этого рептилоида куда гуманнее.
– Ша, шеловеше, – прошипел чешуйчатый эсэсовец. – Шите тишо… Шопайште шобром, ушелееше… – И еще что-то квакнул на своем языке.
В другое время и в другой ситуации профессора, может, и позабавило бы, что рептилия тщится говорить по-русски, но сейчас Семенычу было не до смеха. Остальные ящеры не утруждали себя разговорами с пленниками, прибегнув к другому, более универсальному языку. Тычками и уколами они погнали пленников дальше.
Твари хорошо ориентировались в подземельях. От усталости Семеныч еле передвигал ноги, но желания испробовать остроту ящеричьего клинка не испытывал. Сосредоточившись на нехитром процессе передвижения, он не сразу обратил внимание на то, что стены тоннеля перестали вздрагивать. Неужто на поверхности уже ничего не взрывается? Правда открылась скоро. Неожиданно в затхлом чреве подземелья повеяло ветерком. Свет факелов поблек. Тоннель оборвался, и пленники оказались в широком бетонированном рву, заваленном разным хламом.
Взрывы и в самом деле прекратились, но небо было затянуто пылью и дымом пожарищ. И все-таки это было небо, а не осточертевший каменный свод. Не похоже, что рептилоиды стремились продлить пребывание пленников на свежем воздухе. Они заметно нервничали, стегали себя хвостами по лягушачьим ляжкам, лупили пленников плоской стороной мечей, торопили. Пленники вяло перебирались через груды хлама, стараясь делать это как можно медленнее.
Все-таки омерзительно, когда тебя подгоняет ящерица.
Семеныч уже перестал надеяться на близкие перемены в судьбе, но фортуна оказалась горазда на сюрпризы. Он не поверил своим ушам, когда услышал характерный гул турбин и хруст перемалываемого тяжелыми шасси мусора. Рептилоиды забеспокоились. Кинулись теснить пленников обратно к тоннелю, но было уже поздно. Из-за поворота плавно изогнутого бетонированного оврага вышел бронеход. Во всей красе. С подвесным оружием на пилонах и разверстыми жерлами боевых огнеметов. И лишь в следующее мгновение Семеныч заметил, что бронеходу крепко досталось. Двигался он рывками, подволакивая третью конечность. И с гироскопами у бронехода тоже не все было в порядке – положение кабины оказалось далеко от строгой вертикали. В фонаре зияла дыра. Непонятно, как бронеход вообще держался на ногах. Завидев пленников, водитель остановил машину. Фонарь пополз вверх.
– Костя! Лещинский! – невольно вырвалось у профессора.
Увы, это оказался вовсе не его молодой друг. Лицо бронеходчика было черным, как вакса, лишь белки глаз и зубы выделялись на нем.
– Это же Батиста, девочки! – ахнула одна из подопечных бабы Зои по имени Люся и заблажила: – Батиста, миленький! Помоги!
Негр ослепительно улыбнулся, помахал светлой ладонью. И вдруг предводитель ящеров заверещал и показал клинком на бронеход. Его чешуйчатая банда тут же бросилась к шагающей машине. Батиста схватился за рычаги. Фонарь пополз вниз. Раструбы огнеметов зашевелились. При этом улыбка по-прежнему не сходила с лица водителя.
Впоследствии Семеныч и сам не мог сказать, что его спасло в тот жуткий миг – шестое чувство или старые армейские рефлексы. Главное, что он не стал дожидаться развязки. Опустился на карачки и почти ползком двинулся к дренажной трубе, что торчала из бетонного откоса неподалеку. Семенычу удалось забраться в нее в самое последнее мгновение, когда дымные языки огня уже вылизывали захламленное ложе искусственного оврага, не разбирая ни людей, ни чудовищ.
Правда, о последствиях безумного поступка гвардейца Батисты профессору узнать не довелось – всю полость дренажной трубы занимало скользкое, исторгающее отвратительную вонь, непостижимое в своей мерзости тулово фага.

2

Профессор Сахарнов лежал ничком на чем-то упругом и влажном. Шуршащем. Голова профессора раскалывалась. Пустой желудок выворачивался наизнанку. Под веками расплывались зеленые круги. И при этом тело его было легким, словно надутое водородом.
Это поразило Семеныча. Ведь в былые времена, на Земле, он весил около центнера. Благодеяния Корсиканца стоили ему лишних килограмм, но все-таки их оставалось не меньше семи десятков. В шестьдесят с гаком лет и это немалое бремя. А сейчас Семенычу показалось, что он весит сорок кило, не больше.
Не менее странным был запах…
Семеныч вспомнил, что доктор Агванг как-то высказал предположение, что вонь, заманивающая людей и других разумных существ в ненасытную прорву фага, действует подобно наркотику. Поэтому люди и нелюди, как идиоты, лезут в пасть этой дряни, а после мучаются, будто с похмелья. Но сейчас тошнотворное зловоние, источаемое фагом, как будто выветрилось. И запашок гнили из дренажной трубы – тоже. От упругой подстилки, на которой лежал бывший профессор, веяло лесной прелью.
Голова немного прояснилась, Сахарнов попытался разлепить веки. Сначала он увидел лишь темноту, пронизанную нитями серебристого света. Потом окружающие предметы обрели очертания. Семеныч понял, что валяется на толстом ковре палой листвы. И листва эта не имела ничего общего с деревьями мира под Чертовым Коромыслом. Профессору приходилось бывать в Парке, листья укропных деревьев и жгучей осины пахли иначе. А здешние ароматы напоминали Землю.
И не только ароматы, но и звуки…
Где-то над головой профессора раздавался шелест и стрекот. Не нужно было обладать могучим воображением, чтобы представить: ветер теребит кроны подмосковных берез, растущих посреди травянистого луга, а в траве оглушительно стрекочут хлопотливые насекомые. Им и ночь не помеха, лишь бы урвать побольше от летнего изобилия…
Иллюзия была весьма сильной. Семенычу казалось, вот встанет он сейчас и помчится, как мальчишка, по пояс в омываемом лунным светом разнотравье…
«Эхе-хе… Размечтался, старый дуралей…»
Борясь с тошнотой, он осторожно повернулся на бок. Приподнялся на локте. С трудом разобрал в дрожащих голубоватых пятнах смутные силуэты темных колонн. И в самом деле – деревья. Не березы, увы, скорее – бамбук. Здоровенный такой бамбук, в добрую сосну высотой.
Семеныч протянул дрожащую руку, прикоснулся к стволу. На ощупь бамбук оказался бархатистым и теплым, словно не деревом был, а животным. Сахарнов попытался встать, придерживаясь обеими руками за ствол. Бамбук в обхвате метра три, но мозолистые ладони профессора, который давно переквалифицировался в резчика по дереву, не соскальзывали с бархатистой коры.
Утвердившись в относительно вертикальном положении, он посмотрел вверх. И едва не свалился обратно в листву. Голова закружилась. Не от слабости даже – от восторга. Фортуна и в новом мире продолжала подбрасывать Семенычу сюрпризы. Да еще какие! В тот миг профессор забыл обо всем. О собственной старости и недугах. О голоде. О том, что ему вновь придется приспосабливаться к неведомому миру. Ведь еще неизвестно – нужен ли тут кому резчик?..
До головокружения вглядываясь в нависающий над головой исполинский диск, Семеныч пытался осознать, как это возможно – Луна размером с Эверест?! Только Эверест пузатый, весь в жемчужно-серых полосках, неподвижно висящий над самыми кронами, заливающий лес невыразимой красоты сиянием.
«Нет, – подумал Семеныч. – Эверест – это слишком заковыристо… Луна пусть будет Луной… Хотя по размерам она не меньше Юпитера…»
Сквозь верхушки бамбука, похожие на колоски мятлика, он увидел, что выпуклый щит полосатого исполина покрыт круглыми пятнами, которые заметно смещались. Луна оказалась окруженной целым роем естественных спутников, одним из которых наверняка был приютивший бывшего декана мир.
Подлунный мир…
Ветер переменился. Ветви сомкнулись, закрывая от профессора восхитительное зрелище. Заметно потемнело. Мгновение детского восторга миновало. Скучные мысли старого, битого жизнью человека снова заполнили плешивую голову Семеныча. Он вспомнил, что находится в ночном лесу неведомой планеты, быть может – кишащем опасными гадами. И пора бы позаботиться о ночлеге. Столь понравившиеся ему бархатные деревья с точки зрения предоставления убежища одинокому путнику оказались совершенно непригодны. Стволы были гладки, без единого сучка, а кроны – высоки. И, насколько профессор успел разглядеть в сиянии Луны, верховой ветер бесцеремонно мотал их из стороны в сторону. Так что даже если бы Семеныч и взобрался туда, вряд ли сумел бы надежно устроиться.
И еще ему не давал покоя стрекот…
Легко было сопоставить. Низкая гравитация, щедро насыщенная кислородом атмосфера. Даже слишком щедро. Наркотическое опьянение, вызванное вонью фага, сменилось кислородной эйфорией. Отсюда эта щенячья радость при виде луны-переростка. И если растения здесь гигантские, то таковыми могут быть и другие, более активные обитатели Подлунного мира.
От этих мыслей Семенычу стало совсем неуютно. Инстинкт самосохранения требовал найти укрытие где угодно, лишь бы вокруг были стены или что-то похожее на них. Никаких идей на сей счет у Сахарнова не возникло. Он просто побрел наугад, вздрагивая при каждом шорохе и поминутно оглядываясь. Под ногами шуршала листва, в которой вполне могли водиться громадные сколопендры. Местность шла под уклон. Впереди между стволов что-то серебристо мерцало, словно паутина в лунном свете. Вытянув руку, профессор пошел на это мерцание, как мотылек на пламя свечи.
Он не успел сделать и десятка шагов. Усыпанная палой листвой почва ощутимо дрогнула у него под ногами. Профессор охнул, упал как подкошенный и неудержимо заскользил вниз на спине. Вихрь подброшенных листьев сопровождал это стремительное скольжение. Семеныч цеплялся за неровности почвы, молодые побеги бамбука, но только понапрасну обдирал ладони. Будто спортсмена, потерявшего лыжи посреди трамплина, профессора вдруг швырнуло вперед и вверх. Несколько мучительно долгих мгновений он летел в сияющей, насыщенной ароматами пустоте, а вокруг него кружился лесной мусор. Потом что-то пружинящее приняло Семеныча в свои объятия, отбросило назад, снова схватило и плавно закачало убаюкивающей колыбелью. Профессор попытался подняться, но руки и ноги его оказались облеплены белесыми, полупрозрачными нитями, которые где-то над головой свивались в кокон, прикрепленный к какой-то темной массе.
«Попался! – в отчаянии подумал Семеныч. – Как муха, право слово…»
Он еще для порядка попробовал вырваться, но все тщетно. Ловушка – а в том, что это именно ловушка, умудренный горьким опытом профессор Сахарнов, не сомневался – держала цепко. Попавшемуся оставалось только ждать развития событий в смутной надежде, что найдется какой-нибудь выход. Хотя какой там выход… В любой момент может припереться хозяин ловчей сети и…
Семеныч пожалел, что бросил стамеску, когда выбежал из мастерской. И тут же рассмеялся. Старый остолоп. Нашел о чем сожалеть! О заточенной железке, которая валяется сейчас среди обугленных развалин за десятки, если не сотни световых лет от этой паутины, раскинутой в дебрях чужого леса. Нет, от судьбы не уйдешь… Надо было остаться рядом со стамеской, а не прыгать за тридевять миров, чтобы кончить дни в желудке какой-нибудь прожорливой твари.
Отсмеявшись, бывший профессор попытался осмотреться, насколько позволяла сделать вязкая ловушка. Если верить туманному лунному свету и черным теням, его, Семеныча, угораздило сорваться с обрыва в широкую расщелину и, видимо, – угодить в прикрепленную к противоположной стене расщелины ловчую паутину. Может, это была и не паутина вовсе, но ведь не в названии дело. Над обрывом кренились стволы бамбука, размахивая метелками крон. Сиял полосатый диск Луны.
От нечего делать Семеныч принялся наблюдать за другими ее спутниками, которые отсюда были отчетливо различимы. Самый крупный, похожий на покрытый плесенью грейпфрут, медленно смещался к краю лунного диска. Видимо, этот спутник был ближе всех к Подлунному миру. Чуть выше него, а значит, и дальше, довольно бодро катился серебристый мячик, густо покрытый оспинками кратеров. А еще дальше виднелся похожий на обглоданный ноготь желтушный полумесяц.
Как всякий образованный человек, Семеныч был наслышан о современных астрономических концепциях. И его не слишком удивляло, что спутник газового гиганта имеет кислородную атмосферу и покрыт растительностью. Астрономы на Земле писали бы кипятком от радости, если бы узнали о существовании Подлунного мира. Однако оборванному, грязному, нашпигованному болячками, давно не жравшему бродяге, к тому же – вляпавшемуся в какую-то дрянь и наверняка обреченному, – от этого астрономического открытия никакой радости. Единственное, чего Сахарнов хотел сейчас, это чтобы все это поскорее кончилось.
От усталости ломило все тело, ныли ожоги, полученные еще под Чертовым Коромыслом, и ссадины, приобретенные уже здесь. Профессор ворочался в паутине, которая из-за этого лишь сильнее раскачивалась над пустотой. В какой-то миг Семенычу показалась даже, что клейкие и такие слабые с виду нити вот-вот оборвутся, и он окончит свои дни на дне пропасти. Но видимо, запас прочности у паутины был велик. Старого неудачника лишь основательно приложило о каменистый обрыв, добавив еще пару синяков.
Убедившись в бесполезности этой жалкой попытки, профессор перестал дергаться. Ловушка плавно раскачивалась над бездной, амплитуда ее колебаний становилась все у́же, пока, наконец, потенциальная жертва не замерла в неудобной позе человека, подвешенного за ноги.
Неземная ночь продолжалась. Все так же неподвижно нависал над лесом гигантский щит Луны, лишь черные тени спутников оживляли его жемчужно-серую выпуклость. Шептали под ветром колоски бамбука. Стрекотали невидимые насекомые. Вряд ли Подлунный мир был добрым, но Семеныч не мог не признать, что красоты этому миру не занимать. Выбраться бы из этой проклятой паутины, тогда, может, удалось бы найти пристанище и пищу, а там – чем дьявол не шутит – встретить таких же бедолаг, как он сам. Ведь фаг редко перебрасывает людей поодиночке.
Усталость брала свое. Незаметно для себя профессор Сахарнов задремал, слегка покачиваясь над пропастью, словно младенец в люльке. Странная шестикрылая тень стремительно пересекла лунный диск, но Семеныч ее не увидел. Ему снилась зимняя Москва. Сосульки на проводах. Буксующие в снежном месиве автомобили на проспекте Вернадского. Елочные огни в окнах жилых домов. Детский смех, звенящий над ледяными горками. И льнущие к темным стеклам снежинки.

3

Профессор проснулся от дикого вопля.
Ночь закончилась. Сквозь стволы растущих на противоположном обрыве деревьев пробивались горячие оранжевые лучи. Щит Луны остался на месте, но потускнел, словно подтаял в голубых водах утреннего неба. Все тело Семеныча затекло, он принялся осторожно потягиваться, чтобы немного разогнать кровь. Положение его по-прежнему оставалось плачевным, но, как ни странно, это радостное солнечное утро внушало надежду.
Правда, долго любоваться красотами пробуждающейся инопланетной природы Сахарнову не пришлось. Огромная тень накрыла ловушку и съежившегося в ней старика – прибыл хозяин ловчей сети. Зеленое, с голубоватым отливом, покрытое то ли коротким пером, то ли длинной чешуей брюхо нависло над Семенычем. Хлопали громадные, как паруса, расчерченные алыми зигзагами серые крылья – тварь пыталась удержаться на узком скалистом уступе и одновременно сорвать с него паутинную авоську с добычей.
– Пшла! – заорал Семеныч. – Пшла, гадина!
Тварь вытянула длинную, в складках, шею и издала сиплый вопль. Похожий на тот, что разбудил профессора. Глядя на ее узкую, сплюснутую с боков голову, на влажную россыпь поблескивающих глаз, на кривые зубы, торчащие из пасти, Семеныч не сомневался в своей участи. Когти царапнули по скале. Тварь забила крыльями, поднялась в воздух, рванулась, сняла «авоську» и взмыла в вышину. У профессора перехватило дыхание. Он с детства боялся полетов, хотя летать приходилось. Но одно дело, когда сидишь в мягком кресле просторного салона, можно задернуть шторку на иллюминаторе, откинуться на спинку, закрыть глаза, другое – когда болтаешься в паутинной ловушке между небом и землей, а твой «самолет» – жуткая шестикрылая гадина, которая не слишком-то озабочена комфортом пассажира.
Страх перед полетом вышиб из профессорской головы недавние мысли о том, что поскорее бы все кончилось. Семеныч замер, боясь шелохнуться. Тяжко хлопая крыльями, тварь поднялась над лесом, но не высоко – над самыми кронами. Колоски оглушительно шелестели под ветром – зеленые волны ходили от горизонта до горизонта, и только красные скалы недвижно возвышались над ними, будто острова в море. Оставалось гадать, на какой из этих скал шестикрыл соберется, наконец, полакомиться свежим мясом.
«Чтобы ты отравился, гад…» – уныло думал Семеныч.
Шестикрыл продолжал полет. Море зелени все так же однообразно ложилось под его крылья. Скалистые островки он старательно огибал. Чувства Семеныча притупились. Страх уступил место томительному ожиданию, к которому примешивалась изрядная доля любопытства. В профессоре Сахарнове просыпался ученый. Он вновь обрел способность рассуждать логически.
Если бы шестикрыл хотел его просто съесть, зачем надо было так далеко тащить? Может, конечно, статься, что тварь несет его в свое гнездо, чтобы накормить птенцов, но не исключено, что цель у нее совершенно другая, не представимая вовсе.
Эти рассуждения приободрили Семеныча. Все-таки он не бессловесная тварь, и в случае чего способен за себя постоять. Прецеденты были…
Шестикрыл опять завопил. Профессор очнулся от своих мыслей. Как мог – осмотрелся. Местность изменилась. Скалистые острова в растительном море встречались все чаще, объединяясь в архипелаги. Бамбуковые заросли помельчали. В сплошном ковре их стали попадаться проплешины. Вдруг лес оборвался. Мелькнул складчатый уступ, и шестикрыл помчался над оранжевой пустынной долиной, изрезанной руслами высохших водных потоков.
Подлунный мир был существенно меньше Земли, и, видимо, за час-полтора полета можно было запросто оказаться в другом полушарии. Профессор обратил внимание, что бледный щит дневной Луны сместился ближе к горизонту и что на фоне лунного диска появилась черная туча, которая вскоре распалась на множество точек. Шестикрыл завопил еще пронзительнее, чем прежде, и ему откликнулись. Точки приближались. Стало видно, что это тоже летающие создания. Профессор приготовился к худшему.
Создания оказались собратьями шестикрыла. Они поначалу двигались встречным курсом, а потом дружно повернули в том же направлении, куда летела тварь, несущая Семеныча. Когда армада шестикрылов приблизилась, профессор с изумлением обнаружил, что каждый из них тащит по «авоське».
– Мать честная, – пробормотал Семеныч, пытаясь разобрать сквозь паутинные путы смутные силуэты других пленников.
Он представил, как фаги выбрасывают в здешние джунгли людей, арсианцев, птичников, нгенов, рептилоидов, и все они рано или поздно вляпываются в ловушки. А затем прилетают шестикрылы и уносят их… Куда? Своим птенцам на прокорм? Для совместного пиршества?..
– Эй! – выкрикнул профессор. – Есть кто живой? Отзовитесь!
Сквозь хлопанье множества крыльев и вопли шестикрылов Семеныч и сам себя едва расслышал, но он продолжал призывать товарищей по несчастью на всех языках, какие знал – на русском, английском, немецком, арсианском, языке леворуких нгенов. Он даже пытался воспроизвести кудахтанье птичников. Отклика Сахарнов не получил. Хотя силуэты в «авоськах» шевелились, значит, в них были живые. В конце концов Семеныч сорвал голос и замолчал. И в следующую минуту уже не сожалел об этом.
Два шестикрыла сблизились, едва не касаясь друг друга кончиками крыльев. Вывернув шею, Семеныч уставился на «соседа». В «авоське», что болталась под брюхом пегого с голубыми крыльями шестикрыла, сидело, скорчившись, невиданное создание. Профессор разглядел только торчащие под острым углом красные плечи, раздутую безволосую голову с выпуклыми, словно у лягушки, глазищами и пучком щупалец под подбородком. Если это и было разумное существо, оно явно не принадлежало к числу знакомых профессора Сахарнова.
Гигантская стая шестикрылых летунов еще долго неслась над пустыней. Семеныча уже терзало не любопытство, а голод и, что хуже всего, – жажда. Он впал в забытье. И очнулся только, когда дневной свет потускнел и красные лучи пролегли над сухими руслами, исчерченными длинными вечерними тенями. Неутомимые шестикрылы уже не мчались к горизонту, они плавно парили, кренясь на правое крыло. Сухими, почти невидящими глазами профессор всмотрелся в то, что находилось внизу.
Ему почудилось, что он видит одинокую желто-серую гору странной восьмиугольной формы, испещренную черными дырами. И будто бы шестикрылы, один за другим, пикируют на нее и пропадают в дырах. Быть может, это и есть место гнездования летающих тварей, которые плели ловушки в бамбуковых зарослях, чтобы потом принести добычу сюда?.. Подобно своим собратьям, шестикрыл Семеныча сложил крылья и камнем упал к горе. Измученный профессор не выдержал. Сознание его помутилось.
Когда он пришел в себя, вокруг было темно, прохладно и тихо. Семеныч пошевелил руками и ногами – паутина пропала. Поверхность, на которой лежал Сахарнов, была сухой и шершавой и больше всего походила на камень. Профессор словно опять оказался в тоннеле под набережной Канавы. Он даже подумал, что новая планета, громадная Луна, заросли и шестикрылы ему приснились, что сейчас он услышит пьяный шепоток бабы Зои, болтовню девчонок и разноязыкий говор инопланетян.
Семеныч встал на четвереньки, оттолкнулся ладонями, выпрямился на дрожащих от слабости коленях. Растопырив руки, попытался нащупать стены своего узилища. Ему пришлось сделать несколько шагов, прежде чем он наткнулся на них. Тогда профессор развернулся на сто восемьдесят градусов и двинулся в противоположную сторону. Еще несколько шагов, и снова стена. На ощупь она была неровной и вряд ли рукотворной.
– Пещера, – заключил Семеныч.
От этого открытия ему легче не стало. Шестикрылы вполне могли запасать пищу впрок, замуровывая добычу в каменных хранилищах. Оставался только один способ проверить эту теорию: попытаться отыскать выход. Профессору было все равно, в какую сторону идти, поэтому он двинулся вперед, придерживаясь правой рукой за стену. Глаза его быстро приспособились к темноте, и вскоре он уже различал слабый абрис собственных пальцев.
Мрак не был абсолютным.
Вскоре Сахарнов сообразил, что и воздух в пещере вовсе не спертый. Он отчетливо ощущал тоненькую струйку сквозняка на лице. С каждым шагом сумрак в пещере становился все менее непроглядным. Наконец впереди забрезжил свет. И на стену напротив легло светлое пятно. После пещерной тьмы оно показалось Семенычу ослепительным. Он постоял, зажмурившись, и только когда под веками перестали вспыхивать оранжевые круги, двинулся дальше.
Через минуту профессор уже стоял у выхода из пещеры. Открывшийся вид завораживал. Семеныч даже забыл о голоде и жажде, железными клещами терзавших его внутренности. Во все стороны, сколько хватал глаз, простиралась пустыня, черно-красная, исполосованная тенями. Красное солнце, очень похожее на земное, висело над западным горизонтом. А на востоке кренился диск Луны, по видимому размеру многократно превосходящий солнечный. Рядом с ним плыли диски поменьше. В вышине парили шестикрылы. Под ногами профессора был уступчатый обрыв, а справа и слева высились ноздреватые откосы.
Семеныч окончательно убедился, что изрытая пещерами гора ему не почудилась. Он подумал о других ее пленниках. Кто знает, может, удастся их отыскать, и если они разумны, то и установить контакт, а следовательно – найти способы совместного выживания. Может, они образовали здесь сообщество, хотя бы наподобие того, что было в Чумном городище, не говоря уже о всерьез организованной империи Корсиканца… Профессор с радостью посмеялся бы сейчас над своим давним фрондерством – надо было не корчить из себя русского интеллигента в энном поколении, а преданно служить Фреду Вельянову, который, что ни говори, хорошо платил за верность и исполнительность, – но сил у Сахарнова на это не осталось. Ведь еще придется вернуться в пещеру и брести наугад в кромешной тьме в надежде отыскать хоть какую-нибудь воду.
Семеныч не отдавал себе отчета в том, что, скорее всего, через несколько десятков шагов он упадет без сил и жажда медленно и мучительно будет его добивать. Он еще раз окинул взглядом равнину чужого мира под тускнеющим солнцем и повернулся к черному зеву пещеры. Профессору почудилось, что зрение окончательно отказывает ему. Пещерный полумрак колебался, словно воздух над раскаленным асфальтом. Послышался легкий шорох, и из темноты выступил призрачный силуэт исполинского богомола.
– Господи боже мой… – прошептал Семеныч, пятясь к обрыву.
Богомол вышел на освещенное место, двумя парами тонких стройных конечностей цепляясь за камни. Поджарое тулово его и сплюснутое брюшко были под цвет камня, а ханжески сложенные у груди иззубренные пилы верхней пары конечностей и изящная головка с фасеточными глазами стали на фоне набирающей светоносную мощь Луны сиреневыми.
– Ну что, красавчик, – просипел пересохшим горлом профессор, – жрать меня пришел… Ну, жри…
Радужный богомол приподнял правую среднюю конечность и извлек ею, словно из ниоткуда, прозрачный сосуд, в котором колыхалась голубоватая жидкость. Фасетки его глаз загадочно вспыхнули фиолетовым огнем и медленно погасли.
Семеныч мог поклясться, что услышал в собственной голове беззвучный приказ: «Пей!»

4

Бросив мешок в угол, профессор устало опустился на свою подстилку. Сегодня богомолы были уж чересчур разговорчивы – у Сахарнова даже разболелась голова. Кто бы мог подумать, что невербальное общение так утомляет?
«Крепись, старик, – говорил себе Семеныч. – Это тебе не на семинарах из пустого в порожнее переливать… Это тебе нечеловеческое мышление в чистом виде…»
Он закрыл глаза, и сумятица чужих мыслеформ сразу подчинила себе его сознание.
Древний девственный мир. Скалистые пики, окруженные оранжевым океаном, в водах которого нежатся хрупкие создания, похожие на прозрачные кружева. Большая луна вызывает чудовищные приливы. Океанские воды штурмуют подножия гор, вымывая обширные гроты, а когда вода отступает, на стенах гротов остаются комочки питательной слизи. Годы идут. Гроты превращаются в разветвленную сеть пещер, в глубь которых стекает океанская вода, но назад уже не возвращается. Кружевные создания навечно остаются в пещерных водоемах. Здесь спокойнее. Океанские хищники не проникают сюда, и вся питательная слизь достается хрупким существам, которые там, на прибрежных отмелях, не могли противостоять конкурентам. Но процветание не может длиться вечно. Кружевные создания стремительно размножаются, а запасы пищи пополняются все медленнее. Чтобы выживать, приходится совершенствоваться. Безобидные твари сами становятся хищниками и начинают пожирать себе подобных. На поверхности мира тоже все меняется. Одинокие пики объединяются в архипелаги, архипелаги – в обширные участки суши. Оранжевый океан отступает. Пещерная страна остается отрезанной от него навсегда. Ее обитатели уже ничем не напоминают своих предков. Они обзавелись жесткими панцирями, стремительными и смертоносными конечностями, всесокрушающим ротовым аппаратом. Недостаток света не мешает им, они научились чувствовать врага или добычу на расстоянии, даже когда враг или добыча не издают ни звука, ни шороха, ни запаха. На поверхности Подлунного мира шла своя борьба за существование, в Пещерной стране – своя. Существа, которые миллионы лет назад умели лишь нежиться на прогретых солнцем отмелях, взобрались на самую верхушку пищевой цепи. Прислушиваясь к неслышимому, они изощрили свою нервную систему и научились повелевать другими созданиями, которым не столь повезло. Теперь эти неудачники не просто добыча – они рабы. Рабы, численность которых можно регулировать. И не только численность. Бывшие кружевные создания, а теперь – существа, похожие на земных богомолов, стали заниматься селекцией своих рабов. Оставляя в живых потомство только тех, которые обладали набором нужных хозяевам качеств. Так появились существа, до самой смерти обреченные выполнять только одну функцию. Рабы, приносящие пищу. Рабы, прокладывающие новые тоннели. Рабы, убивающие врагов своих хозяев. Рабы, откармливающие и оберегающие личинок богомолов. Рабы, поддерживающие жизнедеятельность Пещерной страны и ее сердца – гигантского подземного дворца Королевы. Рабы-трудяги. Рабы-воины. Рабы-няньки. Рабы-евнухи…
Заскулили щенки, и Семеныч очнулся.
Мягко мерцал пещерный свод. Причудливую мелодию выпевала капающая из дренажной системы вода. Бледно-розовый сталактит съедобной массы, которую евнухи ферментировали еще с вечера, почти достиг пола. Щенки уже обсели его мягкую, дышащую колонну, вывалив бурые языки, терпеливо ожидая, когда пища созреет. Семеныч, кряхтя, приподнялся на подстилке. Щенки навострили уши. В отличие от своей матери, которую богомолы отселили в отдельный грот, они не отличались ни храбростью, ни свирепостью. Профессор только надеялся, что хозяева горы не упустят момента, когда щенки подрастут. Ему вовсе не улыбалось однажды быть найденным с перехваченным горлом. Впрочем, хозяева не допустят такого расточительства. Недаром же они поселили пленника в одном из покоев королевского дворца. Ну и что, что вместе с детенышами хищной твари – помеси волка с крокодилом. Кто их знает, этих богомолов, может, у них такие представления о гостеприимстве и несчастному примату с планеты Земля оказана великая честь.
Из плотной, насыщенной испарениями темноты подземного хода донесся скрип, напомнивший профессору работу ржавого, дышащего на ладан механизма. За скрипом последовал звук шагов: точно две или три девушки шли по университетскому коридору, стуча высокими каблуками по облицованному плиткой полу. Само собой, не в ногу, останавливаясь на несколько секунд и снова продолжая путь.
А вот и Старый Мудрый Сверчок пожаловал…
Такая же кляча, как и он, Семеныч.
Хитин на боку смят, точно в него врезалось авто, лапы плохо гнутся, скрипят во время движения, а блеск фасеток тускл, будто глаза запылены, подобно плафонам давно не мытых люстр.
– Нет-нет, – Семеныч поднял руки, словно хотел сдаться. – Коллега, я донельзя вымотался. Позволь остаться наедине со своими мыслями. Это не так легко, когда у тебя в голове – говорящие тараканы.
Семеныч частенько проговаривал свои мысли вслух, он делал это для того, чтобы не свихнуться. Так это хотя бы немного напоминало беседу. Он говорит, а ответ появляется у него в голове сам по себе, словно голос увиденного во сне человека.
Жизнь в Чумном городище приучила профессора быть начеку, изворачиваться, хитрить и частенько врать. Здесь же, в Пещерной стране, приходилось учить себя мыслить заново. Как в начале девяностых, когда ему, опытному преподавателю научного коммунизма, пришлось вещать с кафедры диаметрально противоположное тому, что он говорил студентам раньше. В Пещерной стране мысли говорили сами за себя, и профессор был для членистоногих обитателей Подлунного мира словно открытая книга. Тем же, собственно, были для Семеныча и богомолы.
Они не обманывали и ничего не утаивали.
Нет, Семеныч не пленник. Нет, с ним не случится ничего плохого, если он будет соблюдать разумную осторожность: в Подлунном мире свои хищники, и здесь даже природа может быть опасна, – частые землетрясения приводят к обрушению подземных залов и галерей.
Сколько ему придется томиться в Пещерной стране?
Да разве он томится?.. Разве может быть что-то лучше для жизни, чем Пещерная страна?
Впрочем, профессор волен подняться на поверхность, если его влечет призрачный свет лун. Наверху он проживет недолго, но так, как пожелает сам. Только пусть профессор воспользуется их гостеприимством Пещерной страны еще сутки или двое…
Богомолы не требовали от него ничего, кроме воспоминаний.
Воспоминаний о Земле и о Чертовом Коромысле.
Семеныча курировал Старый Мудрый Сверчок. Сидя возле края подземной пропасти, над которой поднимался горячий пар, наблюдая за безмолвным перемещением вдоль стен и свода поджарых трудяг, ощетинившихся хитиновыми шипами воинов или евнухов с раздутыми, фосфоресцирующими брюшками, Сверчок выуживал из Семеныча воспоминания.
Детский дом в послевоенном Ленинграде. Родители – преподаватели высшей школы – погибли во время блокады. Глухое отчаяние, боль. Ненависть к мирозданию, обрушившему на его детские плечи всю тяжесть утраты и одиночества. Неожиданный визит тетки, которую он совсем не знал, последующий переезд в Москву.
Старые, выцветшие воспоминания оживали, вызывая приливы светлой грусти.
Иногда к ним присоединялись другие богомолы. Они были младше Старого Мудрого Сверчка. Их мысли казались профессору отстраненно-нейтральными. Молодые богомолы словно проверяли, насколько успешно продвигается работа старика с землянином.
Благополучная юность и молодость. Успешная карьера по партийной линии, плодотворная преподавательская деятельность, уважение коллег и доверительные отношения со студентами. Разве что с женщинами ему не везло. Два брака закончились двумя разводами. На третий брак Семеныч уже не решился. Да и время стало смутным: Союз распался, профессура бычки за студентами подбирала.
…Молодые богомолы качали головами, безмолвно открывая и закрывая страховидные жвала; молодые богомолы уходили во тьму пещер, только Сверчок был всегда рядом…
Поездки за рубеж. Мрачноватая Прага, пропахшая стоячей водой Венеция, заснеженная Женева. В тусклых, подернутых поволокой глазах Сверчка угадывались искорки интереса: в каждой фасетке – по крошечному огоньку. Профессор обратил внимание, что воспоминания, связанные с путешествиями, интересуют старого богомола несравненно больше, чем бытовые жизнеописания или неожиданно прояснившиеся сцены из детства.
И снова мироздание ударило его обухом по голове: автобус, на котором русские туристы возвращались из ЦЕРН, сломался, не доехав два жалких километра до Женевы. Озадаченный толстяк-водитель выбрался из кабины, громко и темпераментно принялся говорить по сотовому на французском языке. Семеныч тоже выбрался из салона. Пригревало солнышко, снег на обочине походил на свалявшуюся шерсть, шоссе же было сухо, и даже казалось, будто над асфальтом колыхалась жаркая дымка, сотканная из множества беспокойно клубящихся гранул. Профессор решил зайти за лесополосу, что тянулась вдоль трассы, и справить малую нужду на швейцарское поле, под которым бегали разогнанные почти до скорости света ионы свинца: когда б ему еще выпала такая возможность?
Зайдя за пестреющую прорехами стену из акаций, профессор почему-то побрел дальше: в глубь поля. Он не понимал, что заставляло его идти вперед, через снег. Элегантные ботинки, не рассчитанные на грязь и талый снег, сейчас же дали течь. В ушах стоял противный звук, похожий на комариный писк. Профессор подумал, что у него подскочило давление…
А потом из ямы, прикрытой шапкой воняющего помоями тумана, навстречу ему метнулось нечто красное, бесформенное, прошитое синими нитями вен.
Он очнулся под небом, в котором сияло Чертово Коромысло, похожее на идеально ровный инверсионный свет самолета, протянувшийся от горизонта к горизонту.
…Старый Мудрый Сверчок приближался, скрипя хитином. Профессор все еще стоял перед ним с поднятыми руками. На лице Семеныча было недовольное выражение. Все, что ему хотелось, это чтобы Сверчок отогнал подальше щенков и позволил поваляться на подстилке, желательно – без чужих мыслей в голове.
К тебе гость, сказал богомол.
– Ты? – хмыкнул Семеныч, но скорее – по инерции. Потому что уже заметил следующую за Сверчком хрупкую фигурку.
Изящные бедра, длинные ноги, узкие плечи, чуть вытянутый овал лица.
Девушка или молодая женщина.
Семеныч сейчас же подобрался. Не пристало ему, бывшему профессору кислых щей, представать пред очами дамы расхристанным, сутулым, обрюзгшим.
Но уже через миг Семеныч разочарованно вздохнул: «очи дамы» полыхали желтым отраженным светом.
Арсианка…
Что ж. Тоже – живая душа. И на том – слава богу.

5

У Сон-Сар была кожа цвета кофе с молоком и темно-бордовые, насыщенные горячей кровью роговые выросты на скулах. Легкая близорукость не мешала профессору рассмотреть крохотные чешуйки, что отблескивали на лице арсианки в свете люминесцентных микроорганизмов, выстилавших свод пещеры.
– Что это за Сфера? – спросила Сон-Сар. – Мне кажется, если оттолкнуться посильнее, я смогу летать.
– У Арсианы нет лун, и, возможно, тебе не знакомо это понятие, – ответил профессор.
– Я училась в школе при храме, – обиделась Сон-Сар. – Я знаю о многом.
Семеныч поспешил согласиться. Ему не хотелось портить отношения с инопланетянкой. По крайней мере, с ней можно было говорить по-человечески, вслух. Не забираясь друг другу в голову. Это привычно, это не так утомительно, как мысленные диалоги с богомолами, когда твое сознание будто выворачивают наизнанку.
Они сидели возле розового сталактита из съедобной массы, наблюдая, как вокруг основания колонны кружат рабочие, прокладывая ферментные дорожки для повзрослевших личинок.
– Жукам нужны наши воспоминания, – сказала Сон-Сар.
Профессору нечего было возразить.
– Они что-то ищут… – предположила арсианка.
Семеныч хмыкнул. До сих пор он полагал, что беседы со Сверчком практической ценности для богомолов не имеют. Ну, свалился им на голову пришелец из чужого мира; картинки в его голове – приятное разнообразие в сумрачных буднях членистоногих жителей Пещерной страны.
– Сверчок – местный ученый, – вяло отмахнулся Семеныч. – Что он может найти в наших воспоминаниях, кроме рутины? Как строят ракеты, мне не известно, и военных тайн я тоже не знаю.
– Я собираюсь бежать отсюда, – продолжила Сон-Сар, понизив голос; как будто это могло сделать тише и ее мысли!
Профессор закряхтел, принялся растирать икру ноги, которую неожиданно свело судорогой.
Арсианка встала и стала мерить зал шагами.
– Ты – не арсианец, – проговорила она в конце концов, – но я надеюсь на твою помощь. Одной мне не выбраться.
– Нам некуда идти, Сон-Сар, – горестно вздохнул профессор. – Кругом лишь дикие земли, на которых будет крайне затруднительно выжить.
– Там свобода! – Арсианка указала рукой вверх. – А здесь – дыра, кишащая насекомыми.
Словно отзываясь на ее слова, в просвете похожего на кишку коридора появился силуэт увечного Сверчка. Арсианка забавно поморщилась, показав мелкие, блестящие, словно выточенные из хромированной стали зубы. Сверчок сегодня необычно сильно припадал на две правые лапы.
Время, сказал богомол им двоим. Мое время подходит к концу. Скоро я отправлюсь по Паутине Миров следом за Великой Паучихой.
Профессор и арсианка переглянулись. Богомол тяжело протопал мимо них, затем уселся на брюшко и сложил передние конечности перед головогрудью.
Сверчок испытывал признательность своим двуногим друзьям. Они поведали обитателям Пещерной страны о мирах далеких и удивительных. Они продолжают насыщать ганглии Приближенных к Паучихе бесценной информацией. Сверчок будет искренне рад, если сотрудничество с двуногими друзьями продолжится еще какое-то время. Пусть даже недолго, ведь Великая Паучиха скоро призовет его за собой в бесконечное путешествие.
У Семеныча разболелась голова.
– Коллега, мне нездоровится, – сказал он Сверчку. – Вспоминать о том, как жилось под Чертовым Коромыслом, – не уверен, что сейчас это пойдет мне на пользу.
Похоже, присутствие двуногой самки влияет на тебя, заметил Сверчок. Ухудшилось самочувствие, в обычно стройных мыслях появился сумбур и неоднозначность. Тебя одолевают противоречивые желания.
Сон-Сар прыснула. Затем обхватила живот и от души расхохоталась. Рабочие, снующие у основания сталактита, приостановились. Профессор уловил отголоски их нехитрых мыслей: испуг и робкое любопытство.
Коллега, продолжил Сверчок. Нам хотелось бы получить еще больше информации о поведении двуногих. Ваши воспоминания имеют несомненную ценность, однако отмечу, что мы заинтересованы в непосредственном наблюдении. Будем признательны, если вы образуете семейную пару и родите потомство. Ради науки, которой мы вместе служим!
Сон-Сар перестала смеяться, утерла рот запястьем. Искоса поглядела на Сверчка.
Зато теперь заулыбался Семеныч.
– Коллега, это, право, невозможно! Мы с уважаемой Сон-Сар принадлежим к разным видам. У нас не может быть потомства даже теоретически!
Сверчок тяжело поднялся на лапы. Он не нуждался в доказательствах, чтобы поверить Семенычу. Разум профессора был для него открытой книгой. Как и разум арсианки. Ему ли было не понимать, что эти двуногие родились в разных мирах… Однако следующий пассаж богомола привел Семеныча в еще большее недоумение.
Все, живущие в Паутине Миров, были сотканы Паучихой, сказал Сверчок. Присмотритесь к себе, в вас гораздо больше общего, чем вам кажется. Двуногие – любимые дети Паучихи. Мы же – многоногие – ее смиренные слуги. Мы хотим, чтобы двуногие приумножались и жили в нашем, самом близком к центру Вселенской Паутины, мире.
Семеныч развел руками. Слова были излишни.
Я удаляюсь, Сверчок отступил в сторону коридора. Призываю вас обдумать наше предложение. Примите решение, которое станет для нас взаимовыгодным.
Сверчок удалился. Вдали стих скрип его деформированного экзоскелета.
– Он что, слепой? – неуверенно предположила Сон-Сар.
– Определенно, зрение у него лучше человеческого, – сказал профессор. – Миллионы фасеток… кое-какие, правда, потухли, как перегоревшие лампочки. Но все равно… эх… – Семеныч махнул рукой.
Сон-Сар с любопытством поглядела на профессора.
– Что это ты разволновался? У тебя действительно противоречивые желания относительно меня?
Ксенофилия – мерзенькое словечко, которое было в ходу у обитателей империи Корсиканца. Ксенофилия прямо не порицалась. В притоне бабы Зои были девушки всех разумных рас, населявших мир Чертова Коромысла, кроме, пожалуй, самок рептилоидов. Но и не одобрялась: половая неразборчивость вызывала брезгливость, как нестираные дырявые носки.
Вот это слово настойчиво вертелось в голове профессора. Он благодарил бога за то, что Сон-Сар не может читать его мысли.
– Надо бежать отсюда, пока они не принялись нас спаривать, как ездовых животных, – проворчала Сон-Сар, оглядываясь.
– Дорогая, это невозможно! – попытался воззвать к здравому смыслу арсианки профессор. – Каждый выход охраняют солдаты. Они же – телепаты! И обнаружат нас по нашим мыслям, даже если мы станем пробираться скрытно!
– Значит, не думай! – притопнула Сон-Сар в негодовании.
– Вообще не думать? – усомнился профессор.
– Вообще!
Сон-Сар, полыхая глазами, смотрела на профессора. А потом вдруг повесила голову. Взволнованность сменилась болезненной безмятежностью или, скорее, апатией. Сон-Сар осела на пол пещеры, обхватила колени худыми руками.
– Нам никогда отсюда не выбраться… – прошептала она, и сияние ее глаз мягко угасло. – Нам никогда не увидеть неба…
– Дитя мое, – профессор, кряхтя, уселся рядом. – Не стоит так драматизировать. Поверь, могло быть и хуже. – Он похмыкал, подумал, затем приобнял арсианку за плечи и добавил: – Улыбнись! Смеющийся бог не обрадуется твоей печали.
Арсианка улыбаться не стала. Она указала на курсирующих по своду рабочих.
– Мы станем такими же! Именно для этого нас держат в этом жутком месте!
Профессор вздрогнул. А ведь и правда… Рабочие, солдаты, евнухи были выведены богомолами путем селекции. Из особей, которым не посчастливилось оказаться в плену хозяев Пещерной страны. Но Старый Мудрый Сверчок не мог врать, профессор почувствовал бы фальшь в мыслях ученого богомола.
Но и Семеныч не врал, когда преподавал научный коммунизм. И он свято верил в то, что говорил юношам и девушкам с кафедры.
Это понимание причинило Семенычу боль. Картина Подлунного мира, которую он пытался судорожно составить в минувшие дни и почти преуспел в этом, вновь подлежала пересмотру.
Сверчок уйдет. Вновь придут гурьбой более молодые богомолы, осмотрят пленников с головы до ног, заглянут походя в мысли человека и арсианки, затем снова канут во тьме одного из гулких коридоров – отстраненные, донельзя занятые… Члены богомольей комиссии при Великой Паучихе, или как там ее. Вот, оказывается, какие они вынашивают планы относительно пары двуногих. А воспоминания о Земле и Арсиане – наглядная картина того, что двуногие могут добиться.
– Я хочу прогуляться, – сказала Сон-Сар и пружинисто встала. – Это ведь не возбраняется? Проведи меня, я боюсь этих теней в сумраке.
Профессор поднялся. На лице – хмурая мина, плечи поникшие. Семеныч умел приспосабливаться и выкручиваться, но терпеть не мог, когда его пытались поиметь задаром и тихой сапой. Мысль, вбитая со школьной скамьи, что Человек – звучит гордо, все еще крепко сидела в нем. Да еще какой человек! Целый доктор наук! И… хм… незаурядный резчик по дереву!
Они свернули в коридор, из которого появлялся и куда всегда уходил калека Сверчок. Ворсистый мох бледно-розового цвета выстилал стены и свод, казалось, будто неощутимый ветер гонит по его поверхности мелкие волны. Насекомые ростом с крупных собак подняли приплюснутые, увенчанные закрученными спиралью усами, головы. Они лежали у стен, словно сфинксы. Профессор ощутил излучаемую ими смесь чувств из тревоги, любопытства и ожидания.
– Простите, – пробурчал профессор, глядя, как сверкают агатово-черные фасетки, – у меня нет с собой сахару.
Из первого же ответвления на них хлынул поток приподнятых эмоций: это няньки вели к сталактиту предвкушающих пиршество личинок. Няньки были приземистыми насекомыми с вытянутыми сегментированными брюшками, полупрозрачным хитином и сиреневыми крыльцами, сложенным на шишковатых спинах. Круглоголовые, с маленькими жвалами, эти особи казались профессору всегда чрезмерно внимательными и предупредительными. Личинки – белесые, все в складках, напоминающих об упитанности младенцев, их маленькие, похожие на кошачьи черепа головы были наполнены лишь мыслями о еде. Одни насекомые позли по полу, другие – по своду, болтая головами.
Профессор и Сон-Сар прижались к стене, пропуская спешащий на трапезу молодняк. Арсианка предложила пойти по ответвлению, из которого няньки привели будущих богомолов. Семеныч пожал плечами и пошел следом за Сон-Сар. Вскоре они оказались на развилке. У входа в первый коридор стоял, опираясь на брюшко, солдат. Солдат был черным, худым, как мощи, и на вид – словно выточенным из металла. Его челюсти, похожие на два ятагана, внушали трепет. Солдат хмуро поглядел на двуногих, и те поняли, что в проход, который находится под охраной черного, соваться не стоит. Но солдат ничего не имел против, чтобы профессор и арсианка свернули во второй коридор. Семенычу тоже было все равно, Сон-Сар же шла молча, и профессор мысленно молился, чтобы арсианка не замышляла какую-нибудь глупость.

6

– Что здесь написано? – полюбопытствовала Сон-Сар, разглядывая покрытую ржавым налетом стену.
Они стояли в кольцевой галерее, опоясывающей бездонную впадину. Из глубины поднимались клубы пара. По отвесным склонам деловито сновали рабочие, иногда человек и арсианка слышали звук, похожий на перестук молотков. Профессор лишь недоуменно хмыкал: не руду же добывают насекомые!
Сколько Семеныч ни присматривался, но на стене, перед которой застыла Сон-Сар, ничего разглядеть не мог. Кроме, само собой, рыжих пятен колоний то ли лишайников, то ли микроорганизмов, и льдистой россыпи мутных кристаллов соли. Безусловно, что зрение арсианцев отличалось от зрения людей. Вот как полыхают у Сон-Сар глаза, отражая свет похожих на газовые фонари светляков…
И даже если бы профессор смог что-то различить… Под Чертовым Коромыслом в распоряжении колонистов была уйма свитков прекрасного качества с четкими иероглифами. Но они не смогли перевести ни слова. Бронеходами научились рулить, пищевую фабрику тоже худо-бедно освоили. А читать на языке исчезнувших обитателей мира под Чертовым Коромыслом – ни-ни.
– Погоди, – Сон-Сар прижала узкую ладонь к стене. – Может, так будет лучше видно… – она стерла ржавые пятна и соляной налет. Затем охнула, сама не ожидая того, что увидит, и отступила. Профессор прищурился: под наростами угадывалась каменная кладка. Грани блоков были четкими, словно их вырезали в заводских условиях. Семеныч протянул руку: в зазор между блоками нельзя было всунуть даже ноготь. Здорово, оказывается, умели строить богомолы!
Упругий поток воздуха прошел вдоль галереи, заставив живые «газовые фонари» раскачивать светящимися брюшками. Заметались тени, пар над впадиной заклубился, переполз, словно сбежавшее тесто, на галерею.
Профессор услышал надсадный стрекот, а затем – дробный перестук обутых в хитин лап. Чувство тревоги нахлынуло горячей волной, Семеныча мгновенно бросило в пот. Сон-Сар испытывала нечто похожее, она прижала руки к груди и попятилась, озираясь.
– Идем отсюда! – Семеныч схватил арсианку за предплечье и потянул в сторону ближайшего коридора: подальше от галереи, нависающей над бездной.
Они бежали в сторону зала со съедобным сталактитом, потому что это была единственная более или менее знакомая им часть Пещерной страны. То и дело они улавливали отголоски мыслей богомолов. И тревога нарастала. Тревога грозила обернуться паникой.
В очередном зале их ждала картина побоища: с полсотни черных солдат валялись на камнях с развороченным хитином, оторванными лапами и выпущенными внутренностями. Некоторые насекомые вяло шевелились и распахивали жвала в беззвучном крике. Пол был залит прозрачной лимфой и желтоватой слизью. Запах был, как на скотобойне. Даже профессор, привыкший к вони Чумного городища, ощутил дурноту.
Среди вороха изувеченных тулов черных солдат виднелись ярко-красные тела насекомых незнакомого Семенычу вида. Это были особи с забранной панцирем головогрудью, на тонких лапах, с маленькими головами, вооруженными острыми, похожими на клевец, хоботками. Именно этим орудием были проделаны дыры в хитине черных.
Из противоположного хода донесся шелест чешуйчатых крыльев. Что-то взвизгнуло или, скорее, заскрипело, точно железом провели по стеклу. Раздались тяжелые, мокрые шлепки, словно там щедро разбрызгивали жидкую грязь.
– Так. Давай-ка назад. – Профессор отступил в коридор, ведущий на кольцевую галерею, и потянул за собой Сон-Сар.
Но далеко уйти они не успели.
Коллега! – услышал профессор немой зов. Просвет хода загородила бронированная туша похожего на медведку гигантского насекомого. Натужно пыхтя, плюща тяжелыми лапами тела павших в битве черных и красных, «медведка» ворвалась в зал. За ней, словно пехотинцы за танком, следовали богомолы. Среди хозяев Пещерной страны выделялась несуразная фигура Сверчка.
Мы отведем вас в безопасное место, коллега, пообещал Сверчок.
– Да уж… – только и смог выдавить Семеныч.
– Что стряслось? – Голос Сон-Сар от волнения был пискляв и надтреснут.
Набег! – ответил Сверчок. Следуйте за нами!
В тот же миг из противоположного хода выплеснулся огненно-красный поток. Словно кровь из перебитой артерии. Словно лава из трещины на склоне вулкана.
Мысли были громче, чем крики.
Назад! – бросил профессору и арсианке Сверчок и сейчас же закрыл двуногих своим корпусом.
В головах богомолов и живого танка билась лишь одна мысль: «Убить врага!» С тем же самым на них напирало и полчище красных. Мысли сторон накладывались друг на друга, словно волны, вызывая явление наподобие резонанса. Профессору казалось, что от взаимной концентрированной ненависти сейчас раскалится воздух, а подземелье вывернется наизнанку. Боль сдавила ему виски, подавляя способность обдуманно действовать и даже связно мыслить.
Набеги…
На Земле красные муравьи разоряют муравейники черных. Ради куколок, из которых в неволе вырастут преданные рабы. Рабство – краеугольный камень общества насекомых. Богомолы-телепаты нуждаются в рабочих, няньках и солдатах; невольники необходимы и краснопанцирным налетчикам. Мир насекомых жесток, пусть даже это не простые насекомые, а мыслящие, способные без зазрения совести назвать доктора наук с Земли «коллегой». Насекомые Подлунного мира – богомерзкая, доведенная до абсурда пародия на человечество. Обособившийся и эволюционировавший в уникальных условиях плевок Кафки.
«Танк» богомолов смял первую волну нападающих. Его мощные передние лапы крошили хитин красных, словно это была яичная скорлупа. Брызги лимфы долетали даже до свода пещеры. Красные облепили гигантской «медведке» бока, с сухим хрустом хоботки буравили гиганту экзоскелет. Пахнуло едкой кислятиной, и «танк» пришел в неистовство. Он заметался по залу, ударяясь об стены и плюща красных. Его мысли были затуманены, мозг переполняла боль. Профессор понял, что красные вводят под броню «медведки» кислоту. А Сверчок все теснил Семеныча и Сон-Сар к галерее…
– Зачем они здесь? – взвизгнула арсианка; очевидно, на ее планете не было красных и черных муравьев.
Разоряют все, что только могут, ответил Сверчок.
Красные прорвались мимо беснующейся «медведки», огненный поток врезался в строй богомолов. Хозяева Пещерной страны молча бились и молча умирали. Пилы на передних конечностях срезали красным головы и лапы, оставляли на хитине рваные разрезы, словно консервный нож – на жестянке. Но красных было много, неисчислимо много. Они облепили «танк» живым шевелящимся ковром, и профессор увидел, как над поверженной громадиной взвились белесые дымы: «медведка» горела изнутри.
На кольцевой галерее царил хаос. Красные прорвались и сюда: бой шел на стенах и даже на своде. Тела убитых срывались во впадину и исчезали под султанами пара. Здесь воцарился какой-то насекомий ад: сражались не только красные с богомолами. Профессор увидел сотни черных солдат, они бились с покрытыми тигровыми полосами тварями, похожими на скорпионов. «Скорпионы» проворно бегали по своду и раздавали направо и налево удары клешнями. На стороне защитников были длинные, иссиня-черные чудища со слюдянистыми крыльями, они поворачивались к нападающим тылом и разили красных жалами.
Клешни с треском сталкивались с пилами, мечеобразные хоботки – с ядовитыми рапирами жал. Клацали жвала, рвался на стыках хитин, лопались фасетки, шипели, дымясь, брызги кислоты.
Профессор не успел охнуть, как Сверчок обхватил его передними конечностями, а затем – хромой, скрипящий, словно ржавый колодезный ворот, – шагнул на отвесную стену пропасти и пошел, ковыляя, вниз. Истошно закричала Сон-Сар – другой богомол подхватил и ее, поволок в клубы пара, скрывающие впадину. Перерубленный пополам, падающий в пропасть «скорпион» попытался на лету достать Семеныча клешней. Удар принял Сверчок, холодная лимфа из перерубленной шеи окатила профессора с головы до ног.
И все же старый богомол удержался на стене. Профессор ощутил, как разум Сверчка агонизирует, сжимается до одной мысли: донести двуногого целым и невредимым. Секунда-другая, и все скрылось в горячем тумане. Профессор потерял Сон-Сар, а вскоре он уже ничего не видел, кроме себя и лап Сверчка. Звуки сражения доносились словно сквозь плотную вату в ушах. Профессор вовсе утратил чувство реальности.
Кто он? Где он? Куда опять направляет его хромая судьба?
Постепенно стал нарастать звук, похожий на шум дождя. Туман озарило лиловым светом. Сверчок отцепился от стены, расправил крылья, спланировал вниз.
Профессор поперхнулся криком. Полет закончился падением в неглубокое озерцо, салютом из брызг и ударом об выстеленное галькой дно. Вода была горячей и солоноватой, словно человеческая кровь.
Семеныч торопливо вынырнул, в ужасе забил руками по поверхности, – он не умел плавать, – но в следующий же миг понял, что воды здесь всего-то по пояс. Богомолы носились туда-сюда, поднимая лапами тучи брызг и гоня волну. Их было много: на воде и в воздухе. Натужно гудели чешуйчатые крылья, в тумане мелькали гротескные силуэты.
Сверчок стоял, застыв на широко расставленных лапах, подобно творению безумного скульптора. Его голова висела на нескольких жилах и сосудах, фасетки были тусклы. И больше – ни одной мысли, жизнь покинула старого ученого Пещерной страны.
– Коллега… – вздохнул профессор.
Затем он услышал голос Сон-Сар.
– Эй! Эй! – размахивала руками арсианка, она стояла на галечном островке возле дальней стены пещеры.
Профессор заторопился к Сон-Сар, но ноги вязли в рыхлом дне, а вода словно толкала в противоположную его движению сторону.
Из тумана вывалился красный. Он пронесся у Семеныча над головой, жужжа короткими крыльцами, и упал в озеро. Отряхнулся и тут же истошно застрекотал, потирая задними лапами по брюшку. С десяток богомолов бросились на врага и в один миг разорвали красного на куски. Но сигнал был подан: в вышине задребезжали крыльца захватчиков.
Богомолы не ведали страха, они были готовы драться до последнего. Но профессор отчетливо воспринимал их озадаченность. Что-то шло неправильно, не так, как обычно.
Сам собой напрашивался ответ, что красные поставили перед собой задачу, не считаясь с потерями, во что бы то ни стало захватить пару двуногих пришельцев. Чтобы построить в будущем руками потомков Семеныча и Сон-Сар техногенную цивилизацию. Но профессор догадывался, что этот ответ может быть верен лишь отчасти.
Просто уровень развития Пещерной страны, влияние и перспективы богомолов оказались слишком высоки и заметны другим обитателям Подлунного мира. Сообщество богомолов-рабовладельцев достигло или же приблизилось к своему пику. Значит, Карфаген должен быть разрушен, пока он не подмял всю планету. И то, что накопилось под конусом «муравейника» – куколки, экспериментальные виды, двуногие пленники, – должно быть отнято, присвоено, спрятано в глубине «муравейника-два».
В воде тяжело ворочались, скрытые клубами пара, «медведки». Сотни крыльев поднимали ветер и клубили туман. Черные солдаты постепенно заполняли пещеру, просачиваясь через многочисленные ходы и едва заметные лазы. Перед одним из коридоров сгрудились робкие и недоумевающие рабочие. Профессор понял, что богомолы собираются использовать трудяг в качестве живой баррикады.
Сон-Сар схватила Семеныча за руку.
Профессор услышал немой приказ идти в коридор, который должны были с минуты на минуту заблокировать рабочие. В воздухе уже начался бой. Под сводами пещеры метались едва различимые в дымке тени. Снова во все стороны летели куски хитина, тяжелые капли лимфы и похожие на осколки витражей обрывки крыльев.
Семеныч и Сон-Сар вбежали в коридор. И за ними последовала пятерка богомолов, остальные собрались принять бой в пещере.
Коридор шел прямо, люминесцентное свечение ворсистого мха на стенах и своде становилось ярче с каждым шагом. В конце концов они оказались в очередной пещере. Этот зал, в отличие от соседнего, не заволакивала паркая дымка, внутри было много света и еще больше – теней. Каменный мост вел над просторным котлованом размером со стадион. Неоновое свечение поднималось к самому своду, от этого сине-сиреневого света было больно глазам.
Сон-Сар закрыла лицо руками. Профессор поглядел вниз, и у него закружилась голова.
То, что находилось на дне котлована, в первую секунду напомнило Семенычу включенную газовую конфорку гигантских размеров. Мерцающие бело-синие нити энергии переплетались, образуя устойчивую структуру. Больше всего эта структура походила на замысловатую паутину с отверстием в центре. В воздухе пахло озоном, когда профессор перевел взгляд на арсианку, он увидел, что редкие волосы на ее голове стоят дыбом.
Богомолы потребовали продолжать движение.
– Что там? – профессор указал рукой вниз и поглядел в пылающие отраженным светом фасетки ближайшего обитателя Пещерной страны.
Паутина Миров, сплетенная Великой Паучихой. Наша Вселенная.
Профессор лишь поднял очи горе.
Они снова устремились вперед. Мост был широким и надежным, но Семеныч все равно невольно сбавлял шаг и время от времени разводя руки в стороны, пытаясь удержать равновесие.
Очередной ход. Тоннель в форме равнобедренного треугольника. Сквозь мох и плесень угадывается каменная кладка.
Но удивляться и осматриваться нет времени: на площадке перед входом в тоннель богомолы остановились. Стали переминаться с лапы на лапу, словно в нерешительности. В их мыслях царил хаос, профессор ничего не мог разобрать, и это его испугало до дрожи в коленях.
Из тоннеля донесся раскатистый грохот, ход вычихнул на площадку облако пыли. Богомолы синхронно отступили к мосту. Стену рядом с входом в тоннель расколола трещина. Камни застучали по склонам котлована, сваливаясь к неоновой «паутине».
Из стены выпростался белесый корень, завис над площадкой в дюжине шагов от Семеныча и Сон-Сар.
Нет, не корень. Скорее – бутон.
Бутон раскрылся с влажным шелестом. Профессор увидел ребристую склизкую трубу, плотно заполненную красными и «скорпионами».
Захватчики повалили на площадку. Богомол, который кинулся им наперерез, был облеплен красными и сброшен в котлован.
«Скорпион» потянулся к Сон-Сар и сомкнул поперек ее груди клешню. Арсианка завопила, «скорпион» деликатно поднял добычу над собой.
– Помоги! Умоляю, помоги! – Сон-Сар тянула к Семенычу руки и била в воздухе ногами.
Профессор, рыдая от ужаса и безысходности, метнулся к отступающим на мост богомолам. Последний из хозяев Пещерной страны повернулся к Семенычу, и профессор понял, что его хотят пропустить вперед. Но когда он подошел ближе, богомол без замаха ткнул его пилой передней лапы.
Густая кровь забарабанила по камням. Профессор охнул и повалился навзничь.
Он не чувствовал боли, лишь сильную слабость и головокружение, словно был мертвецки пьян. Он видел, как бегут по мосту богомолы, как «скорпион» с Сон-Сар протискивается через раскрытый «бутон» в трубу.
Красные окружили Семеныча плотным кольцом. Их вооруженные рапирами хоботков головы склонились над умирающим. Профессор понял, что идет беззвучное совещание. Красные размышляли, что делать с двуногим…
Наконец решение было принято. Красные развернулись и ушли. Их уход Семеныч воспринял с облегчением: больше всего на свете в тот момент он не хотел, чтобы его кантовали и предпринимали судорожные попытки заштопать его раны.
Перед тем как профессор закрыл глаза в последний раз, он увидел странное зрелище.
Из треугольного тоннеля строем повалили рабочие. Их хитин был ярко-красного цвета, и пропорциями они не походили на рабов богомолов. В челюстях трудяги красных сжимали маленьких фагов.
Фаги были недовольны таким обращением. Они рассерженно шевелили бахромой червеобразных отростков, что располагалась сверху и снизу их бочкообразных тел. Фаги выбрасывали наружу желудки и болтали ими на весу, роняя тягучую слизь. Фаги источали свой печально известный смрад.
Однако Семеныч откликнуться на этот зов уже не мог.

Глава четвертая. Ша-Даар. Охота на Зверя

1

Серо-зеленые стволы, облепленные оранжевыми бутонами орхидей, уходили в безмерную высь, туда, где шелестели и гнулись под ветром исполинские парусные кроны. Внизу же воздух был влажен и затхл. Усеянные крючками, лианы свисали неподвижно. Ядовитые улитки, поводя рожками, длиной в палец, неспешно пробирались между белесыми спороносами, готовыми лопнуть от малейшего прикосновения.
Карл – тощий, чернявый, до макушки заросший курчавой волосней, – подцепил кончиком ножа кусок коры, обнажил сизую древесную плоть, кишащую личинками.
– Кушать подано!
Жанка посмотрела на белые шевелящиеся закорючки с отвращением.
– Это же… червяки… – выдавила она.
– Личинки, – уточнил Карл. – Чистый протеин… А вкусно-то как…
Он выскреб пальцем слизистый комок, отправил его в рот. Проглотил. Причмокнул от удовольствия. Облизал палец. Выскреб следующую порцию. Протянул девушке. Жанка демонстративно отвернулась, уставилась в далекий просвет между стволами – в кубовой синеве неба кругами реяли змеекрылы, – произнесла назидательным тоном:
– Старшая Фемен учит, что черви, личинки и насекомые – нечистая пища. Вкушающий ее никогда не попадет на Ныряющий Корабль.
– Ну и дуры, – пробормотал Карл. – На одних орхидеях долго ли протянете? Да к тому же они скоро осыплются. Что тогда жрать станете?
– Зорро наловит рыбы, – отозвалась девушка, взбираясь на ветку повыше.
Карл фыркнул. Прилипшие к его толстым губам кусочки личинок веером брызнули во все стороны.
– Этого недомерка скоро самого рыбы схарчат, – пробурчал он. – Недаром кхару возле нашего островка крутятся.
– Кхару не рыбы, – мстительно сказала Жанка, – а пресмыкающиеся… Рептилии.
– Один черт, – буркнул Карл.
Он был недоволен: личинки закончились, а в брюхе все еще урчало от голода. Карл искоса посмотрел на девушку. Жанка сидела над самой его головой, на толстой ветке, болтая голыми стройными ногами. Карл ясно представил, как повалит сейчас ее на подстилку из опавших листьев, запечатает рот жесткой ладонью, сорвет плетеную юбчонку…
Он воткнул нож в кору, обтер пальцы о лохмотья, которые когда-то были джинсовыми шортами, по-обезьяньи подпрыгнул и очутился рядом с Жанкой, придвинулся, облапил ее пониже спины.
– Клешни убери! – немедля велела Жанка.
– Ну Жаночка, ну солнышко, – торопливо заканючил Карл. – Ну как же так… Я ведь мужчина в натуре, а ты баба… женщина, то есть… это же так естественно, падлой буду…
– Старшей скажу, – пообещала девушка.
Карл нехотя отодвинулся.
Первое время Карл Фишер, вор-домушник из Гамбурга, никак не мог привыкнуть к тому, что на клочке плавучей растительности, по воле ветров и течений дрейфующем в безбрежном океане, всем заправляют бабы. Когда кхару доставили его к островку, Карл решил, что попал в рай. Зелень, вода, солнце и толпа полуголых дев разного возраста. Мужиков на островке, кроме Карла, оказалось всего четверо, если, конечно, принимать странного типа, по кличке Отшельник, за мужика. Карлик-нген Зоро, к имени которого добавили еще одну букву «р», да здоровенные братья-близнецы Воха и Миха. Эти русские были преданы Старшей Фемен, как псы. Карл убедился в этом на собственной шкуре, когда однажды попытался пристать к юной Ли, прислуживающей Старшей. Злобная бабища натравила своих преданных псов на беднягу. Близнецы чувствительно поколотили Карла и пообещали в следующий раз утопить. Пришлось ему поумерить свои аппетиты, рассчитывая на редкую благосклонность фемен постарше и поуродливее. Правда, Жанка к таковым не относилась, но бывший воришка на нее, как говорится, запал, и ничего с собою поделать не мог. Со свойственной всем влюбленным слепотой он полагал, что и Жанка к нему неравнодушна, но боится, что об этом прознает Старшая. И то, что девушка не слишком рассердилась на его вольности и не удрала, Карл счел хорошим знаком.
– Ты посиди здесь, ладно?.. – горячо зашептал он, сглатывая слюну. – Я тебе кое-что интересное принесу…
Жанка неопределенно дернула плечиком.
Карл подпрыгнул, ухватился за лиану, быстро перебирая худыми, но жилистыми руками, полез в верхний ярус плавучего леса.
Когда до верхушек оставалось метров двести, Карла окликнули. Он оглянулся. Это был Зорро. В развилке широких горизонтальных ветвей нген оборудовал себе кухню. Пойманную накануне рыбу карлик разделывал прямо на ветке. Нож, выточенный из ребра кхару, с легкостью отсекал клейкохвосткам головы и вычищал внутренности. Судя по горке рыбьих голов, аккуратно сложенных неподалеку, улов у нгена был хорош. Карл потянул носом. Вкусно пахло рыбьей кровью. Обезглавленные и выпотрошенные тушки Зорро натирал морской солью, которая годами накапливалась в корнях плавунов, откуда нген научился виртуозно ее добывать. Посоленную рыбу Зорро нанизывал на тонкие лианы и развешивал между ветками.
Карл спустился пониже; поглядывая на розоватые на просвет рыбьи тушки, осведомился:
– Чего тебе?
Нген с трудом говорил по-немецки, но понять его было можно.
– Карлы нет злости… – просипел он. – Карлы помогать Зоро?
– В чем помогать-то? – спросил Карл. – Если рыбку шамать – сколько влезет. А если работать… Извини, братан, вор работать не должен.
Нген замотал круглой головой, слова полетели из узкого рта пополам с желтой слюной:
– Нет, нет, нет работать… Миха-Воха работать… Фем-ен работать… Карлы не работать… Карлы стеречь Зоро… Зоро нырять, Карлы стеречь…
– На шухере, значит, стоять, – по-своему истолковал Карл. – Это можно, это не западло… Когда стрелка?
– Стрелка? – переспросил нген. – Кто стрелка?..
– Ну когда нырять начнешь?
– Ночью-ночью… Зоро нырять, Карлы стеречь, свет держать…
– Свечку, значит, держать, – подытожил Карл. – Старшую приходовать будешь?
Зорро вытаращил глаза.
– Ну-ну… – проговорил Карл. – Не тужься так, гляделки вывалятся… Да пошутил я… Все, договорились.
Он сорвал с лианы подвяленную рыбешку, зажал ее в зубах и быстро полез вверх, покуда карлик не очухался. Соленая рыба предназначалась для стола Старшей и ее приближенных. Рядовые фемен могли довольствоваться сырой. Карл Фишер, которого только терпели на островке, должен был обходиться подножным кормом. Нген отвечал за сохранность деликатеса перед телохранителями Старшей, а те не гнушались никакими средствами. К тому же у карлика не хватало ума скрывать от своей хозяйки недостачу. Он отчитывался за каждую выловленную рыбешку, хотя никто, кроме него, не знал, каков был улов на самом деле.
Глядя на то, как Зорро грозит снизу кулачком, Карл подумал: «Ладно, завтра подержу гнилушку, недомерок и оттает…»
Он взобрался на высоту, недосягаемую даже для рукастого Зорро, который сверху выглядел маленьким обиженным ребенком. Зацепившись пальцами ног за лиану, Карл начал обгладывать рыбешку, любуясь открывшимся видом.
Корни плавунов походили на луковицы, наполненные воздухом. Они и удерживали на поверхности океана древесные стволы, которые тянулись к солнцу, чтобы срастись в единую крону, широкими веерообразными листьями напоминавшую паруса. Поднимаясь над водой, плавуны росли вкривь и вкось. От главных стволов отходили многочисленные ветви и сучья, превращая плавучий лес в настоящий лабиринт. Иногда под собственной тяжестью сучья отламывались от полых стволов, и в темной, влажной глуби возникали дупла. Обитатели островка научились приспосабливать их под жилища. Самое просторное и самое комфортное дупло принадлежало Старшей Фемен. Ее товарки вычистили сочную мякоть, клочками мха высушили внутренние стенки дупла. Телохранители Воха и Миха наломали веток и устроили помост, который был заботливо устлан сухими листьями и мохом. Старшая, как подлинная королева крохотного мирка, благосклонно приняла от своих подданных этот дворец, откуда с тех пор почти не вылезала, отдавая распоряжения через проворную китаянку. Со своего насеста Карл хорошо видел, как снуют фемен у королевского дупла, словно пчелы вокруг улья. Только вместо цветочного нектара они таскали нехитрые дары островной природы – орхидеи, соленую рыбку, сухую листву. Близнецы-телохранители стояли на страже. Карл не удержался – метнул в Миху рыбьим скелетом, но тот не долетел до макушки верного пса. Орхидея на нижней ветке стрельнула клейким язычком, и через мгновение нежно-оранжевые лепестки в черную крапинку обволокли останки клейкохвостки. Моллюск, так похожий на экзотический цветок, долго будет теперь переваривать нежданную добычу.
Карл вытер грязной ладонью губы и продолжил путь.
Наверху было ветрено. Гудели туго натянутые, как корабельные снасти, лианы. Огромные веера парусной кроны, наполненные свежим бризом, влекли островок к выгнутому дугой горизонту. На такую верхотуру мало кто забирался. Фемен боялись. Русским делать здесь было нечего. Да и не удержались бы они на такой высоте, слишком тяжелые. Настоящие русские медведи. Карлика влекли корни, а не крона. А Отшельник не покидал своего дупла. По крайней мере, Карл никогда этого не видел. Впрочем, его вполне устраивало место, где он мог оставаться в одиночестве. К тому же – тут легче дышалось, что для бывшего воришки, выросшего в припортовом приюте и с детства страдающего приступами астмы, было спасением.
Карл обхватил лиану руками и ногами, полез, будто заправский матрос, к самой верхушке. Жесткие перистые, как у пальм, листья почти не гнулись под ветром. Один лист был с секретом. К нему плотно прилегала узкая металлическая пластина золотистого цвета. Ее на прощание Карлу подарил кхару, которому очень понравилась история ограбления роскошного номера в гамбургском отеле «Мёвенпик». Пластина была тяжелой, но не золотой – Карл это чувствовал. Ведь на Ша-Дааре нет ничего, кроме воды, живности и зелени. Ничего твердого, определенного, надежного. И потому любая металлическая пустяковина ценилась, как величайшая драгоценность.
Пластину к листу Карл накрепко привязал тонкой лианой. Только он мог распутать узел, которым та была затянута. Он уперся пятками в основание листа, нащупал короткий кончик… Синяя даль океана, просвечивающая сквозь частокол листьев, слепила глаза. Карл прищурился. Что-то еще было в этой дали. Не одинокий плавун, не кхару и не рыбий косяк, что-то гораздо более крупное, золотисто отсвечивающее в лучах утреннего солнца.
Карл забыл о заветной пластине, подался вперед, с трудом раздвинул негнущиеся листья.
– Donnerwetter! – в сердцах произнес Карл Фишер, которого трудно было чем-либо удивить.

2

– Какое неприятное солнце, – проворчал грог-адмирал Сылт, поднимаясь в центральный пост управления.
Сквозь овальные смотровые люки, затянутые светонепроницаемой пленкой, «неприятное солнце» выглядело, как зрачок птицы Ро, пойманной в синих лесах Узорчатой равнины. Но и птица Ро, и синие леса были очень далеко от этого зыбкого, ненадежного мира, в котором слишком много воды. «Гордость Центурии» – линейный подводный корабль, водоизмещением в три тысячи бых – бороздил глобальный океан Сырой планеты неисчислимые деления времени, но каждое утро грог-адмирал начинал свою вахту именно с этой фразы. На флоте издавна ценились традиции, поэтому старший помощник Олт неизменно обращал к своему начальнику сочувствующий взор огромных глаз, привычных к холодному свечению красного солнца Центурии, и выпячивал пупырчатый подбородок, выражая этим свою готовность выполнить любой приказ. На этом церемония заканчивалась. Сылт опускался в командирское кресло и знаком приказывал доложить обстановку. Олт разворачивал на главном экране оперативную карту района плавания. Скороговоркой называл данные о промерах глубин, скорости и направлении подводных течений, минеральном составе забортной воды, сейсмической активности океанского дна.
– А что, был ли замечен след Зверя? – скучающим голосом интересовался Сылт.
Олт выдавал вторую скороговорку, из которой следовало, что ни феромонового, ни теплового следа Зверя зарегистрировано не было, и электрохимической активности с необходимой сигнатурой также не обнаружено.
Грог-адмирал в благодарность угощал старшего помощника комком жевательной массы и погружался в благодатную дрему. Вахтенные замирали у четырех штурвалов, не смея нарушать покой своего командира. Острый форштевень с шипением рассекал мертвую зыбь океана, громко орали летающие твари, кончиками кожистых крыльев чиркая по воде в опасной близости от стремительного контура подводного линкора, трубили в завитые раковины изящные полуразумные создания, играющие в кильватерной струе, но все эти звуки не проникали сквозь несокрушимую оболочку. На центральном посту царила тишина, если не брать во внимание слабый гул приборных панелей.
Крестообразная стрелка бортового хронометра совершила четыре полуоборота. Сылт открыл глаза, медленно поднялся из кресла. Сладко потянулся, расправив холеное тело, завернутое в серебристую ткань форменного сюртука. В удовлетворении щелкнул суставами трехпалых рук, а затем бросил в рот новую порцию жевательной массы.
– Статус… – с ленцой, не разжимая губ, полюбопытствовал грог-адмирал.
Олт вывел информацию на главный экран, по переборкам разлилось лиловое свечение.
– Регенерация корпуса завершена на тысячу пятнадцать долей, синтез топлива – на шестьсот долей, аккумуляторы заряжены полностью, солнечные панели свернуты… – В выпуклых глазах старшего помощника отражались мерцающие диаграммы и графики. – Произошел сбой в четвертичном фильтраторе, была задействована ремонтная команда. Сейчас фильтратор работает в штатном режиме…
– Пырм выяснил причины? – спросил, жуя, грог-адмирал.
– Пырм рапорт не прислал, – Олт вернул на экран карту, повернулся к командиру. – Наверное, работает.
– Пырм много своевольничает в последнее время. – Грог-адмирал вытер уголки рта, на которых выступила пенистая слюна. – Он не может саботировать отчетность. Напомните ему о необходимости соблюдать Устав… – Сылт закашлялся, ударил себя кулаком в грудь и договорил сипло: – …И блюсти морскую дисциплину.
Олт выпятил челюсть.
– Принято в исполнение. Нейлт! – обратился он к мичману. – Соедините меня с машинным.
– Не так, – состроил капризную гримасу грог-адмирал, и рука мичмана застыла над диском интеркома. – Поговорите с ним с глазу на глаз. Во время рыбалки. Вы ведь собирались порыбачить вечером?
– Да, – согласился Олт. – Но мы надеялись, что вы присоединитесь к нам. Я распорядился, чтобы Лылт синтезировал бутылку интерферентной браги.
Грог-адмирал выплюнул на ладонь жевательную массу, скатал ее в теплый комок и отдал старшему помощнику. Олт машинально бросил угощение на язык.
– У меня нет настроения пить брагу, – сообщил Сылт. – Пойду позанимаюсь на арфе. Ко всему прочему, – бросил он, стоя в комингсе, – после сбоя фильтратора брага непременно получится с горчинкой. Нет, не хочу, и не просите.
Как только грог-адмирал вышел, подводники облегченно выдохнули. За штурвалом остался один из четырех вахтенных, остальные расселись в кресла.
– Как он достал… – протянул капитан-лейтенант Тыг-Таг, расстегивая тугие пуговицы на воротнике.
Едва он это произнес, как по отсекам и коридорам «Гордости Центурии» разнесся звук арфового перебора. За долгие деления времени плавания грог-адмирал научился прилично музицировать. Воспитанный в интеллигентной семье Олт узнал сонату «Бесконечное путешествие», написанную гениальным, но недооцененным современниками, Кыгом Эгльянским.
– Полностью чокнутый кочан, – согласился Олт, затем выплюнул остатки жевательной массы, скатал в ком и передал мичману Нейлту.
– След Зверя… след Зверя… – пробубнил мичман Цулт. – Зверь тот, полагаю, издох давно, и рыбы его съели.
– Зверь у нас в головах, – Тыг-Таг постучал пальцами по лбу. – И Сылт надеется избавить от него свою черепушку, отыскав чудовище в реальности. Отыскав и засадив в брюхо торпеду! – договорил он и зачем-то ткнул щепотью Цулта в плечо.
Олт знал, что Тыг-Таг тронутый не меньше, чем грог-адмирал. И Нейлт, и Цулт, и остальные офицеры – каждый свихнулся давно и прочно. И он сам, чего уж скрывать.
Грог-адмирал вел себя, как персонаж из военно-патриотического романа. Не просто как персонаж, а словно архетип. Как счищают с рыбы чешую, так и командир счистил с себя все недостатки и шероховатости личности, которые делали из него полноценного центури, вжился в образ, пребывая в котором ему было комфортно продолжать «бесконечное путешествие». И еще это неожиданное увлечение арфой. Инструмент удалось синтезировать на том же молекулярном принтере, на котором создавали запчасти для подлодки. Были среди инженеров умельцы, которым после длинной цепочки проб и ошибок удалось сделать настоящую арфу с глубоким матовым звуком. Но никто не мог синтезировать для командира ноты, и ничего подобного не было в памяти бортового компьютера. Сылт каким-то образом сам воссоздал «Бесконечное путешествие» Кыга и другие музыкальные произведения, которые, быть может, он и слышать не слышал раньше.
Тыг-Таг разговаривал с цветами в горшках. У него в каюте были две прелестные эйки, эндемики Узорчатой долины, – одна розовая, вторая фиолетовая. Розовую Тыг-Таг назвал Ыкой, а фиолетовую – Чарой. Как-то то ли в шутку, то ли всерьез, он сказал, что отныне это его жены. Со временем, похоже, он сам поверил в сказанное. Но никто не касался интимной жизни Тыг-Тага – выполняет служебные обязанности, ни на кого не бросается с кулаками – и лады.
Нейлт все время ходил с черным маркером в кармане. Им он закрашивал букву «о» на всех надписях на переборках или на приборах, где только мог найти. Порой вахтенные замечали черные черточки на мониторах, сразу всем становилось ясно, что это постарался Нейлт.
За каждым водилась какая-то ненормальность. Чье-то сумасшествие было заметно, чье-то дремало, не выказывая себя до определенного момента, о безумии третьего можно было только догадываться. И этот третий был самым опасным…
Например – мичман Цулт. Он вытер потные ладони о брюки, прочистил горло и сказал, подергивая от волнения глазными яблоками:
– Я вот хотел поговорить с Сылтом по поводу своего контракта.
– А что такое? – вздрогнул старший помощник и спросил с наигранным беспокойством: – Чем тебя не устраивает контракт?
Остальные подводники рассмеялись на разные лады.
– Он закончился в прошлую пятницу, – пояснил, зажмурившись, Цулт.
– У Цулта закончился контракт! – провозгласил Тыг-Таг, вскинув руки к подволоку. – Цветочек волен забрать жалованье и покинуть борт «Гордости Центурии».
Мичман Цулт был самым молодым офицером на подводном линкоре. Поэтому к некоторым унтерам относились с большим почтением, чем к нему: вечно встревоженному, нерасторопному. Говорят, ночами Цулт плакал, запершись в каюте. Никто ему не сочувствовал, вместо руки помощи Цулт получал в свой адрес лишь новые шпильки. Собственно, а чего ради ему должны были сочувствовать? Или они не на одной подлодке в океане чужой планеты без возможности вернуться на Центурию?
Если, конечно, не найдут Зверя, которым грезит грог-адмирал.
– Цулт, ты подыскал себе плавающее дерево, на котором будешь жить в единении с природой? – осведомился, потирая бока, Олт. – Ты ведь все это время мечтал о домике с видом на море!
– Цулт, да у каждого из нас контракт давно закончился! – хохотнул Тыг-Таг. – И что с того, цветочек? Что, а?
Молодой мичман в растерянности постучал ладонями по подлокотникам.
– Слушайте, а ведь это – повод! – сказал Нейлт, предварительно выудив изо рта последние крохи жевательной массы. Подумав, он не стал предлагать их кому-то еще, просто прилепил снизу на свой пульт. – У нас ведь не часто появляются поводы, сравнимые по значимости!
– Цветочек! – одобрил Тыг-Таг. – Надо, наконец, принять салагу в офицерский клуб.
– Я с вами бездну делений времени уже хожу, – обиделся Цулт.
Олт сделал младшему офицеру знак, чтобы тот замолчал.
– Надо узнать, что там с фильтраторами и с синтезом. – Он развернул кресло к пульту. – Брага на самом деле может получиться горькой, тут старик прав.
Олт вызвал стармеха.
– Чем занимаешься, Пырм? – спросил он, когда из динамика коммуникатора послышалось сопение стармеха.
– Ничем, – послышалось в ответ. – Валяюсь, смотрю в подволок. Чего надо?
– Не нагревайся, Пырм, я всего лишь хотел узнать, как поживают фильтраторы, – миролюбиво продолжил Олт.
– Это гнилой овощ приказал, чтобы ты узнал? – нечленораздельно осведомился стармех.
Офицеры тихонько рассмеялись, Олт жестом потребовал тишины.
– Нет, Пырм, это моя инициатива. Так что же с фильтраторами, ровесник?
– Откуда я знаю? – буркнул Пырм. – Работают, и ладно.
– А синтез? – продолжал расспрос Олт. – У нас тут повод для сабантуя.
– Что за повод? – по-прежнему без тени интереса откликнулся Пырм.
– Да так, собираемся принять Цулта в офицерский клуб.
– Цулта? – удивился стармех. – Он разве не покончил с собой?
– Все шутишь? – Олт продолжал разговор, но внимание его переключилось на центральный монитор. Ему показалось, что в до тошноты привычных цифрах и графиках с данными по внешней среде появились изменения. Что-то почти незаметное, что-то, что можно списать на мимолетный глюк.
– Какие нынче шутки, – продолжал Пырм бесцветным голосом. – Он дважды оставлял химикам заказ на сильнодействующее снотворное.
– Они синтезировали? – Олт наклонился к экрану, повел пальцем по столбцам цифр.
– Дурак? Нет, конечно. Кто знает, что он с этим снотворным бы сделал: сам бы слопал или подбросил кому в выпивку.
– Кстати, о выпивке…
– Да?
– Нет, – Олт отыскал новые данные. – Отбой, Пырм. – Он отключил интерком, повернулся к офицерам. Те смотрели на старшего помощника, удивленно округлив глаза.
– Цветочек, а как же выпивка? – первым нарушил тишину Тыг-Таг.
– Ровесники, такое дело, – едва сдерживая дрожь в голосе, проговорил Олт. – Скорее всего, это просто поломка, и на самом деле ничего такого нет…
– Что, Олт? – со страхом и одновременно с надеждой выдохнул Нейлт. Офицеры уже поняли: что-то стряслось. И, возможно, в череде бесконечно скучных, похожих друг на друга вахт наметилось нечто экстраординарное.
– Мы засекли источник радиоизлучения, – ответил Олт и сразу же отвернулся к экрану.
Но сигнал никуда не делся. Программа уже определила азимутальное положение его источника. Впервые на Сырой планете экипаж «Гордости Центурии» столкнулся с техногенным явлением, никак не связанным с самим кораблем.
– Полундра, ровесники… – прошептал мичман Цулт, нащупывая в складках мундира ключ от отсека экстренной эвакуации.

3

Грог-адмирал надел очки и склонился над главным экраном. Олт заметил, что у командира дрожат руки. От остальных офицеров это тоже не укрылось, последовал обмен многозначительными взглядами.
– А вы уверены, что сигнал имеет не природную… хм… так сказать, природу? – Сылт отвернулся от экрана. – Может, что-то вроде отголоска радиопоясов? А может – это вспышка на солнце?
– Абсолютно нет, господин грог-адмирал, – ответил Олт. – У сигнала упорядоченная структура, его источник находится в восьмидесяти ого-отрезках на юго-востоке и на глубине приблизительно пятнадцати отрезков.
Грог-адмирал задумался. Рассеянно провел ладонью по экрану, словно хотел стереть с него пыль, а заодно – всю информацию, столь неожиданно положившую конец безмятежности. Зрачки сжались в полоски, на шишковатом лбу выступила испарина. Пальцы теребили потускневшую медаль «Бестрепетное сердце», которую Сылт получил во время императорского смотра войск, благодаря тому, что государь пребывал в добром расположении духа.
– Боевая готовность номер два! – наконец принял решение грог-адмирал. – Штурман! Проложить курс к источнику сигнала!
Олт вдавил тугую от долгого неиспользования кнопку. В стальном чреве «Гордости Центурии» коротко взвыл сиренный гудок.
В первые мгновения матросы и унтера не поверили своим ушам. Они растерянно моргали осоловелыми глазами, почесывали головы, мяли в руках фуражки. И фраза старшего матроса Улда, мол, произошло короткое замыкание в системе оповещения, показалась экипажу наиболее правдоподобным объяснением. Медленно и неуверенно, ожидая, что вот-вот прозвучит отбой, подводники стали занимать места по боевому расписанию.
Но отмены не последовало.
«Гордость Центурии» погружалась.
Взволнованный капитан-лейтенант Шилтс – специалист по шифрам и кодам – попытался препарировать сигнал на своем компьютере. По требованию командира он прибежал для доклада в рубку.
– Что бы это ни было, оно попало сюда не с Центурии, – рапортовал Шилтс. – Не удалось опознать ни один из имперских кодов, хотя сам принцип кодирования довольно прост. Это сделано, вероятно, чтобы максимально облегчить дешифровку.
– Так вы расшифровали сигнал? – Лицо Сылта покраснело от нетерпения. – Что в нем?
– Не могу знать, – потупился Шилтс. – Но предполагаю, что этот сигнал – для привлечения внимания.
– Обленились! – пробурчал грог-адмирал и принялся расхаживать по рубке. – Зажрались! Сейчас проверим, на что вы способны. – Он выплюнул жевательную массу на ладонь, но вместо того, чтобы предложить ее Шилтсу или Олту, швырнул комок офицерам под ноги. – Расстояние до цели?
– Два с половиной ого-отрезка, – хмуро сообщил мичман Нейлт, не отрывая взгляда от приборной панели.
– Меняется характер сигнала, – с тревогой доложил Цулт. – Возрастает частота! Источник нас обнаружил и реагирует!
– Так! – прорычал грог-адмирал, покрываясь пятнами. – Так!
Офицеры снова переглянулись. Нарочитый рык командира угнетал, его метания от переборки к переборке действовали на нервы. Все были напряжены до предела, и каждый боялся дать маху, потому что на муштру и учебные тревоги на «Гордости Центурии» давно махнули рукой. Теперь же каждому пришлось столкнуться с нерешительностью и страхом. Подводная лодка на полном ходу приближалась к неизвестно чему, и морские ого-отрезки, отделяющие линкор от цели, таяли гораздо быстрее, чем отсчитывала деления на циферблате стрелка хронометра.
Олт, вцепившись в поручень, навис над пультом младшего мичмана. Предположение о том, что «Гордость Центурии» облучают радаром наведения, он отбросил сразу. Скорее всего, экипажу подлодки просто подали знак: мы вас видим.
Видим и приветствуем.
Или же наоборот: мы вас видим, убирайтесь!
Олт с надеждой поглядел на Шилтса, но специалист по шифрам и кодам лишь мусолил ус и делал вид, будто погружен в размышления.
Кто-то ожидал, что сверхдолгое плавание в океане чужой планеты с мгновения на мгновение прервется под скрежет сминаемых переборок и рев воды, заполняющей отсеки и коридоры. Кто-то полагал, что они нашли путь домой, на Центурию. Стармех Пырм бегал по машинному отделению и целовал горячие кожухи фильтраторов, выкрикивая: «Слава Империи!» Кто-то тайком пил припасенную брагу.
– Господин капитан высокого ранга, – тихо, но по-уставному обратился Тыг-Таг к Олту. – Мы получаем радиолокационное изображение объекта.
– На экран! – распорядился Олт.
Глаза грог-адмирала гневно сверкнули, но Сылт ничего не сказал, лишь закинул в рот новую порцию жевательной массы.
На какое-то время в рубке воцарилась тишина. Все, затаив дыхание, глядели на нечеткую, в сепии, черно-зеленую картинку.
– Непонятно ничего… – протянул Олт. – Похоже на подводную гору.
– Высота – пять с половиной отрезков, – тут же уточнил Тыг-Таг. – Это пирамида с квадратным основанием.
– Стопори машины! – приказал, жуя, грог-адмирал. – Опустить перископ!
Легкая вибрация, которая говорила о том, что двигатели подлодки работают на полном ходу, иссякла. «Гордость Центурии» двигалась дальше по инерции, постепенно замедляясь.
Олт перебросил пару клавиш, и сейчас же ожили механизмы, опуская в рубку сияющие начищенной медью колонны двух перископов. Грог-адмирал поднял очки на лоб и приник к окулярам первого перископа, Олт поспешил занять место за вторым.
«Гордость Центурии» окружали мутно-зеленые сумерки. Аномальная возвышенность находилась прямо по курсу, лучи света, проникающие с поверхности, касались ее вершины, а основание терялось в полумраке. Олт обшарил взглядом горизонт по кругу: возвышенность была одинока, она располагалась в центре относительно ровной подводной долины, выстеленной белесым песчаником.
Олт почувствовал азарт первооткрывателя, но следующая фраза командира заставила его снова погрузиться в атмосферу всеобщего умопомешательства, царящую на подводной лодке.
– Есть ли след Зверя? – спросил Сылт, не отрываясь от перископа.
– Абсолютно нет! – с издевкой ответил Тыг-Таг и постучал костяшками пальцев по лбу.
– Вы уверены? – уточнил командир, продолжая вглядываться в забортный сумрак.
– Именно так, – ответил Тыг-Таг и подмигнул Олту: старший помощник с неудовольствием глядел на ужимки капитан-лейтенанта.
Сылт сжал кулаки.
– В таком случае – боевая готовность номер один! Второй и четвертый торпедные аппараты – к бою!
Озорство с Тыг-Тага сняло, как рукой. Продолжая смотреть на Олта, он потянулся к пульту. Каждый из тех, кто в тот момент находился в рубке, пялился либо на командира, либо на первого помощника, позабыв о приборах.
– Погоди, Тыг-Таг! – взмахнул рукой Олт. – Погодите, торпедная!
Сылт отодвинулся от перископа, выплюнул жевательную массу Олту под ноги.
– В чем дело, господин капитан высокого ранга?
– Это я хотел бы поинтересоваться у вас, грог-адмирал, в чем дело, – процедил, бледнея, Олт. – Куда вы собрались стрелять?
– Я намерен торпедировать цель! – пояснил ледяным тоном Сылт. – Цель здесь одна, как вы могли заметить, если, конечно, не ослепли. След Зверя отсутствует, и извольте выполнять приказ!
Олт огляделся и увидел блеск обращенных к нему глаз подводников. Он понял, что все ждут от него поступка и что у него нет другого выхода.
– Вы – безумны, – Олт старался говорить это бесстрастно, но голос все равно дрожал такой меленькой малодушной дрожью. – Согласно положению Устава «О замещении командира в связи с его неадекватностью», я беру командование «Гордостью Центурии» на себя. – Он выдохнул, оправил сюртук и договорил, не глядя грог-адмиралу в глаза: – Я составлю рапорт в штаб незамедлительно, мы не сможем отправить его на Центурию по понятным причинам, но он будет сохранен в бортовом компьютере до конца плавания. А вас я помещаю под наблюдение врача…
На самом деле Олту было жаль старика грог-адмирала. То, что Сылт отплавал свое, понимал даже самый последний матрос. Пока ничего не происходило, пока они маялись бездельем, алкоголизмом и легким умопомешательством, грог-адмирал был даже полезен для поддержания духа: как-никак офицер старой закваски, орденоносец, опора государя и символ империи. Но сейчас…
Сейчас, глядя, как грог-адмирал безмолвно открывает и закрывает рот, все гуще покрываясь алыми пятнами, Олт испытывал лишь угрызения совести, злость и отвращение к себе: все-таки он, первый помощник, прилично раскис и размяк. Его бы тоже комиссовать и отправить подальше в деревню – доить крабов и стричь стыкрогов, а к морю не подпускать на пушечный выстрел.
– Да ты – изменник! – смог, наконец, выдавить из себя грог-адмирал, и опять удивил всех, схватившись за кортик. – Арестовать его! Сейчас же!
Матросы сделали шаг к Олту. Было не понять, что ими движет: желание выполнить приказ грог-адмирала или защитить старшего помощника от льдисто блистающего лезвия кортика.
– Господин грог-адмирал! – ввязался Тыг-Таг. – Остыньте!
Сылт гневно уставился на капитана-лейтенанта. Острие кортика описало полукруг и нацелилось на сердце Тыг-Тага.
– Он прав, – продолжал Тыг-Таг. – Вы нам, простите, порядком поднадоели. Пусть лучше командует Олт, он – цветочек. А вы отдохните – побрынчите на арфе, почитайте книжки.
Грог-адмирал скривился, словно от приступа боли в предстательной железе. Но, прежде чем он успел что-то сказать или сделать, мичман Цулт обхватил его сзади одной рукой за шею, а второй – за запястье, и заставил вернуть кортик в ножны. Сейчас же со всех сторон грог-адмирала обступили матросы, вцепились в его сюртук, так что ткань затрещала, и уставились, ожидая приказа, на Олта.
Старший помощник перевел дух.
Вот и свершилось. Теперь вся ответственность лежала на его плечах. Но в тот момент Олт думал всего о двух вещах: его радовало, что Сылт никому не попал кортиком в глаз, и что источник радиоизлучения не накрыли торпедным ударом.
– Отведите грог-адмирала в каюту, я помещаю его под арест, – приказал он матросам. – Цулт! Вызови врача, пусть он даст грог-адмиралу успокоительное. Выполняйте!
– Будь ты проклят, Олт! – просипел грог-адмирал напоследок. – Ты всех нас предал!
Грог-адмирала увели, на палубе осталась лишь плитка жевательной массы, которая вывалилась из кармана низложенного командира.
– Так вот, ровесники, – проговорил, одергивая сюртук, Олт. – Продолжаем сближение. Малый вперед!
Послышался тревожный арфовый перебор: грог-адмирал начал играть «Бесконечное путешествие» с третьей, более быстрой, части.

4

Они покидали «Гордость Центурии» через кормовой торпедный аппарат.
Один за другим – Тыг-Таг, которого Олт назначил командиром отряда, инженер Шин, биохимик Кымл и четыре матроса. Все были опытными водолазами, прошедшими обучение на Центурии и отшлифовавшими умения в глобальном океане Сырой планеты. Если разобраться, то подводное плавание на Сырой планете было единственным достойным развлечением, которое, к тому же, помогало оставаться в форме. Кылм и Шин обошли коралловые джунгли рифов тропического и экваториального поясов, погружались они и в холодные, темные бездны под скованными льдами полярными морями. На подлодке Кылм занимался синтезом органики: он отвечал за то, чтобы в баки поступало горючее, на камбуз – питательные смеси, а не наоборот. До недавних пор он изучал и описывал морских обитателей Сырой планеты, но теперь забросил эту работу, ведь никто не мог оценить его старания, а шанс вернуться на Центурию был эфемерным. Шина Олт назначил в отряд, поскольку у того еще не атрофировалось умение схватывать на лету и молниеносно находить решение любой технической задачи.
В вылазку Олт отправил самых лучших матросов из числа тех, кто еще не совсем чокнулся. Мысмо был отличным подводным охотником, Быр-Вар – самым метким стрелком, Горм обладал исключительной физической силой, а Ролд – живым умом и любознательностью.
Только Тыг-Таг не выделялся особыми талантами, кроме умения сношаться с двумя цветками в горшках. Его Олт отправил потому, что после ареста грог-адмирала тот никак не мог прийти в себя. Тыг-Таг был взбудоражен, и ему не сиделось на месте. Олт понимал, что назначать Тыг-Тага главным в этой вылазке – паршивое решение, но он надеялся, что холодная вода быстро остудит голову капитану-лейтенанту.
Сам новоиспеченный командир наблюдал за пловцами в перископ. Обычно водолазов, облаченных в черные скафандры, не так-то уж и легко было разглядеть в подводном сумраке, но сейчас пловцы включили фонари и проблесковые маячки. Отряд приближался к пирамиде, не таясь, и Олт уповал на то, что если за ними следит некий нецентурианский разум, то он поверит в их добрые намерения.
А если не поверит, то огневой мощи «Гордости Центурии» хватит, чтобы от пирамиды не осталось камня на камне.
Тыг-Таг провел ладонью по корпусу подводной лодки. Внешняя обшивка напоминала твердую резину. Ощущалось, как под ней подрагивают волокна квазиживых мышц, сопротивляясь давлению толщи воды. Из открытых раструбов фильтраторов вырывались пузырьки воздуха. Эти устройства непрерывно закачивали воду, насыщенную химическими элементами, микроскопическими водорослями и бактериями, в реакторы синтеза. Пока на Сырой планете существует океан, «Гордость Центурии» сможет обеспечить себя топливом, материалом для регенерации корпуса и производства запасных частей, а команду – одеждой, едой и выпивкой. Высохнет океан, матросы будут забрасывать в фильтраторы лопатами ил, если, конечно, доживут до этого времени. Век центури долог, но не бесконечен.
Вход в пирамиду располагался на ее восточной стороне, почти у самого дна. Тыг-Таг обернулся, взглянул на подлодку еще раз – ее кормовая часть уже растворилась в сумерках, скоро и нос, на котором темнели открытые люки торпедных аппаратов, исчезнет во мраке, – затем заработал ластами, отдаляясь от «Гордости Центурии». Тыг-Тага смутило, что возле пирамиды не видно ни рыб, ни даже медуз. Редкие водоросли буро-зеленого цвета колыхались возле самого дна, подсказывая направление течения. Красноватые лучи фонарей резали мглу, по склонам возвышенности заметались пятна света.
– Тыг-Таг, что ты видишь? – прозвучал в наушниках голос Олта. – Это естественное или искусственное образование?
Говорить в скафандре было тяжело, давление стискивало железными обручами грудь и живот.
– Не могу понять… – выдавил Тыг-Таг. – Цветочек… покрыто белыми отложениями… Наверное, известняк. Не знаю…
Разлапистые полипы жались друг к другу вдоль склонов, переплетаясь ветвями. Здесь не было ярких цветов, которыми встречают подводников коралловые рифы. Серый, белый, бледно-зеленый или бледно-лиловый – вот и весь спектр.
Один из матросов подплыл к склону вплотную, отыскал необжитое полипами место и счистил известковую крошку. Когда муть, подхваченная неспешным током воды, рассеялась, пловцы увидели четкие грани и обработанную поверхность каменного блока.
– Сооружение искусственное, – доложил Тыг-Таг, ощущая суеверный страх. Нечто подобное ему довелось испытать, когда «Гордость Центурии» заглотил Зверь, эта проклятая гига-аномалия, появившаяся у побережья Дальних Земель после лазерных стрельб.
– Хорошо, – отозвался после заминки Олт. – Продолжайте… – Затем в сторону: – Заберите у него, в конце концов, арфу! Скажите – это мой приказ!
Тыг-Тагу тоже постоянно мерещился этот навязчивый арфовый перебор. Точно грог-адмирал обыгрывал одни и те же аккорды по кругу, то ускоряясь, то замедляясь, но не останавливаясь.
Вход в пирамиду – дыра с неровными краями. Складывалось впечатление, что его здесь изначально не планировали, а пробили гораздо позднее, разворотив кладку. Фонари осветили узкий коридор, идущий под прямым углом в глубь сооружения.
– Заходим, – махнул рукой Тыг-Таг.
Первыми внутрь заплыли матросы Мысмо и Быр-Вар, держа гарпунные ружья наготове. Следом потянулись остальные.
Сразу же Тыг-Таг увидел второй коридор, который ответвлялся от первого под острым углом и вел вверх. Тыг-Таг знаками предложил разделиться. Мысмо, Быр-Вар, Шим и Кылм поплыли прямо, а остальные – вверх.
Было донельзя тесно. Тыг-Таг то бился коленями об пол, то цеплял баллонами с воздухом потолок. Каждым движением он поднимал облака мути, в которой вязли лучи фонарей. В наушниках трещали помехи, перед щитком шлема клубилась грязная мгла, Тыг-Таг пробирался на ощупь. Иногда его обуревала паника; к счастью, эти приступы длились не больше мгновения. Чтобы избавиться от мнимого ощущения удушья, Тыг-Таг то и дело брался за вентиль, чтобы добавить в дыхательную смесь кислорода.
– Тыг-Таг, – прорезался сквозь помехи голос Шина. – Мы в центре пирамиды. Здесь зал… по форме он напоминает цилиндр… На противоположной стене – вход в симметричный коридор… Ждем, когда уляжется муть. Продолжим осмотр.
– Цветочек, – одобрил Тыг-Таг. – Олт, ты на связи, ровесник?
Командир «Гордости Центурии» не ответил. А может – ответил, но Тыг-Таг его не расслышал из-за помех.
Тыг-Таг ощутил, что пространство неожиданно расширилось. Коридор привел в камеру с купольным сводом. По куполу змеилась трещина, и Тыг-Таг снова подумал о том, что кто-то пытался прорубить вход и здесь.
Но матрос Ролд сделал более верный вывод.
– Пирамиду затопили, – проговорил он, тяжело дыша. – Специально пробили свод, чтобы выпустить воздух.
– Еще не хватало, – пробурчал Тыг-Таг.
Муть клубилась над входом в коридор, но в камере видимость не ухудшилась. Пловцы направили фонари в разные стороны.
– Мы продолжаем осмотр, – заговорил Шин. – Кылм обследует симметричный коридор…
– Он заканчивается тупиком, – тут же включился в разговор биохимик, – запечатан, будто пробкой.
– Я вижу многочисленные пустые пазы в камне, – продолжил Шин, – похоже, в них раньше крепились какие-то технические устройства. Кольца из блестящего металла опоясывают зал, словно ребра. Они поднимаются к потолку. Наверху вижу какую-то структуру, она тоже металлическая. Похоже на гнездо, сейчас мы с Быр-Варом проверим…
– Ровесники, у нас тут тоже что-то блестит, – сказал Тыг-Таг; лучи трех фонарей упирались в каплевидную выпуклость, выступающую над полом. – Интересно, это и есть та штука, которая передает сигнал?
– Возможно, – отозвался Шин. – Во всяком случае, всему сооружению много делений времени, оно не функционирует в полном объеме и давно необитаемо.
– Жаль, – протянул Тыг-Таг. – А я ожидал встретить здесь… цветочек.
Все, кто находился в рубке «Гордости Центурии», с тревогой вслушивались в доносящиеся сквозь помехи обрывки фраз.
– …выбитые в камне знаки… петроглифы, примитив… – это бормочет Тыг-Таг.
– …радиоактивный фон… на сто двенадцать ультра-Дугов… – это Шин.
– …чешется в промежности… – жалуется Мысмо.
– …глотать пилюли… – добавляет Кылм.
– …похоже на глаз… – снова говорит Тыг-Таг.
– …открывается… – с воодушевлением замечает Ролд.
– …муть… – это снова Тыг-Таг.
– …муть… – соглашается Ролд.
– …муть… – подхватывает Кылм.
– …нулевая види… – голос Шина обрывается.
– …на блевотину похоже… – сглатывая, произносит Мысмо, после чего какое-то время только трещат помехи.
Олм стоял, обняв одной рукой перископ.
– Ровесники, ровесники, ответьте! – монотонно твердил он в микрофон гарнитуры. На главном экране мерцало изображение пирамиды в окружении диаграмм и столбцов с постоянно обновляющимися данными.
– Господин капитан высокого ранга! – подпрыгнул в кресле Цылт. – Отчетливо слышен шум, похожий на бурление воздуха. Похоже, у кого-то травит воздух.
– Что? – спохватился Олт. – Пропускает скафандр?
– Шум усилился, – с волнением проговорил Цылт. – Там что-то происходит! У кого-то баллон лопнул, что ли?
Олт приник к окулярам перископа.
Пирамиду заволакивала серая мгла. Возвышенность растворялась в стремительно разрастающемся облаке. Приглядевшись, Олт понял, что источник мути – не донный ил или песок; муть извергалась плотным потоком из отверстия, через которое внутрь пирамиды проник отряд Тыг-Тага.
Словно пирамида кровоточила. Словно строение, подобно моллюску, обволакивало себя облаком сепии.
Помехи взвыли на высокой ноте, и неожиданно прозвучал голос Тыг-Тага.
– Цветочек! – прокричал капитан-лейтенант. – Это ловушка! Ты слышишь, цветочек! Отступай! Сигнал – приманка! Отступай!
– Что на приборах? – закричал Олт, разворачивая перископ по кругу. – Есть цель?
– Абсолютно нет! – испуганно взвизгнул Цылт. – Все то же самое.
– То же самое! – с горечью повторил Олт; он тоже ничего не видел, кроме неумолимо надвигающейся мглистой стены.
– Что делать, командир? – спросил, стуча зубами, Нейлт.
Олт оторвался от перископа, вытер лицо рукавом. В эфире трещали и стенали помехи. Командир надеялся, что кому-нибудь из отряда Тыг-Тага все же удастся выйти на связь. Но хронометр отсчитывал мгновения за мгновением, и не было слышно ни слов, ни криков, ни даже бурления пузырей. И хотя все подводники с «Гордости Центурии» давно тронулись умом, но дураками они не были. Каждый понимал, что внутри пирамиды произошло нечто непоправимое. И теперь оно угрожает подводной лодке, несмотря на то, что приборы не в состоянии определить цель.
И тогда Олт отдал такой же приказ, что и грог-адмирал временем раньше:
– Второй и четвертый торпедный аппараты – к бою!
Он снова приник к окулярам и рявкнул:
– Огонь!
«Гордость Центурии» вздрогнула, и это было сродни экстазу. Слишком долго могучий линкор использовали, словно плавучий сумасшедший дом. Крушить неприятеля, сеять смерть, нападать исподтишка или даже в открытую, держать врагов в страхе – таково было предназначение этого подводного корабля. И вот, наконец, «Гордость Центурии» получила шанс показать себя в океане Сырой планеты.
Две торпеды вонзились в облако мути, взвихрили его винтами. Через пять мгновений грянул взрыв. Гидродинамический удар пришелся в правую скулу подлодки, и все, кто находился внутри «Гордости Центурии», были вынуждены схватиться за что-нибудь или же повалиться на палубу. Взрывная волна принесла с собой муть, вырвавшуюся из пирамиды. Эта грязная мгла обволокла подлодку и ослепила перископы.
– Прямое попадание! – доложил Цулт, глядя, как на экранах заново выстраивается изображение цели; это уже была не пирамида, а фундамент, окруженный обломками разной величины, которые разбросало повсюду в радиусе половины ого-отрезка. – Цель уничтожена!
– Молодцы! – Олт поймал себя на том, что чуть было не сказал «цветочки».
Раскисли и размякли, снова упрекнул он себя. Подводники, для которых на Центурии каждый день службы – это подвиг, сейчас моргают и утирают украдкой носы, словно увлеченные мелодраматическим сериалом домохозяйки.
– Полный назад! – приказал Олт и устало опустился в свое кресло. – Доклад со всех постов!
Потянулась череда рапортов, Олт кивал и утирал испарину. Вроде все было в порядке. Если не считать того, что команда одним махом лишилась трех офицеров и четырех матросов.
Что их убило? Зачем?
Во всяком случае, если это была ловушка, как сказал Тыг-Таг перед смертью, то ловушка эта уничтожена. И не мешало бы отправить еще одну группу водолазов для того, чтобы исследовать развалины и установить причину гибели…
– Это Пырм, – раздался голос стармеха. – Все четыре фильтратора сдохли, – объявил он, как обычно сипло дыша.
– То есть – сдохли? – спохватился Олт.
– Вначале датчики показали резкое изменение химического состава внешней среды, – быстро проговорил Пырм, – а потом фильтраторы одновременно отключились.
– Выясняй, Пырм! – приказал усталым голосом Олт. – Может, это реакция на ударную волну. Глюк системы…
– Командир! – включился в разговор начальник «химиков». – У нас реакторы синтеза ополоумели!
Олт втянул воздух сквозь стиснутые зубы.
Он понял, что ловушка сработала. Слишком поздно «Гордость Центурии» торпедировала пирамиду. Грог-адмирал, оказывается, был прав! Какое-то сверхъестественное чутье – или то, что позволяет ему разучивать музыкальные пьесы Кыга Эгльянского, не имея нот, или просто интуиция старого подводника – помогло ему заблаговременно определить неприятеля и отдать приказ о его уничтожении. И если бы Олт не вмешался…
Что ж, теперь выкручивайся, господин капитан высокого ранга!
– Во всех реакторах синтезируется какая-то серая хреновина. Похожа на блевотину, – брезгливо сообщил «химик». – Мы не можем остановить процесс, компьютер завис наглухо.
– Закрыть водозаборы фильтраторов! – приказал Олт. – Химлабораторию – на карантин! Объявить биологическую опасность первой степени по всему кораблю!

5

Братьев Миху и Воху Шимчуков воспитывали женщины.
Бабушка – Вера Ивановна Шимчук – долгое время занимала должность парторга на «Уралмаше», мать – Елена Юрьевна Шимчук – была известным в Екатеринбурге хирургом-ортопедом. Обе женщины жили без мужей. Супруг Веры Ивановны умер от лимфомы через два года после свадьбы, а Елене Юрьевне вообще не довелось когда-нибудь надевать белое платье и фату. Елена Юрьевна была крупной дамой высокого роста с сильными, как у тяжелоатлета, плечами и руками. Успехом у мужчин она не пользовалась, но однажды легко заглотила крючок, подброшенный проходимцем и любителем отношений на одну ночь, в результате чего на свет появились Миха и Воха.
С детства мальчишкам приходилось впитывать всю ту неприязнь и обиду, которые накопились у матери и у бабушки по отношению к мужчинам. «Вы не правы! – слышали они. – Вы виноваты во всех бедах! Вы – хуже других! Просите прощения!» Братья росли, женщины старели, только упреки и нравоучения, которыми Миху и Воху потчевали день и ночь, оставались прежними.
«Молчите и слушайте! Терпите – вы мужчины! Не делайте ничего, а то будет хуже! Сидите дома, а то вдруг что-то произойдет!»
Само собой, с девушками у братьев не ладилось. Рослые, богатырского сложения… но прыщавые, как пупырчатые огурцы, и застенчивые до косноязычия. К тому же в семье Шимчуков любовь была грязной темой. Насчет сверстниц Михи и Вохи мама и бабушка всегда сходились во мнении: проститутки, тупицы, накрашенное быдло, хулиганки, жеманные куклы; лучше держаться от таких подальше.
Поэтому к завершению школы в душе у Михи и Вохи закрепилось патологически двойственное и очень сильное чувство: они боготворили и одновременно боялись до дрожи в коленях всех женщин. Всех без исключения.
Близнецы не знали, что такое ласка или теплые слова. И хотя они не обсуждали это друг с другом, но подсознательно догадывались, что матери и бабушке по душе осыпать их упреками, читать морализаторские монологи и бросаться оскорблениями. Таким образом, эти две самые главные в жизни братьев женщины получали эрзац наслаждения и моральную разрядку. Братья давно смирились с ролью мальчиков для битья и далее играли ее истово, с полной самоотдачей. Они научились получать свои кванты удовольствия. Миха и Воха прочно прописались на уродливой, изнаночной стороне любви, практически без надежды разорвать круг: ловили кайф от того, что мама и бабушка ловят кайф, все сильнее коверкая и без того покалеченные личности близнецов.
Миха и Воха даже не мечтали, чтобы к ним относились иначе. Они вожделели слышать от других женщин насмешки и оскорбления, жаждали, чтобы ими понукали командным или надменным тоном; они желали плевков в прыщавые лица и ног в сапогах с высокими каблуками на своих спинах.
Если бы в придуманном братьями культе присутствовала такая категория, как «рай», то он бы выглядел точь-в-точь как этот плавучий островок, населенный гордыми и свободолюбивыми фемен.
Близнецы пережили свой катарсис.
Они оказались в раю. Они нужны Старшей, в служении фемен – их предназначение. Они – грязные полуживотные, они – никчемные рабы, они выполнят все, что прикажет Старшая. Им не нужен Ныряющий Корабль, попасть на который грезят многие фемен, им не нужны непонятные интернеты и айфоны, по которым часто вздыхают островитянки. И уж тем более, им не хочется домой. Мамины и бабушкины разносолы, футбол по телику, гантели и штанги в спортивном зале – век бы не видеть, все это – шелуха и не стоит проеденной молью дыры.
Только бы этот волшебный сон не закончился, только бы задержаться на островке еще один день…
И они радовались каждому новому дню. Радовались так, как никто другой в мире бескрайнего океана. Хотя на лицах братьев оставалось обычное сосредоточенно-хмурое выражение, мысленно они были на седьмом небе.
Миха и Воха оставались девственниками. Даже пройдоха и говнюк Карл, которого все не переносили на дух, спал с теми фемен, которые были постарше и не блистали красотой. Красотки были табу, они принадлежали только Старшей. Миха и Воха тоже были своеобразным табу и тоже принадлежали Старшей. На островке, где Старшая стала живой богиней, Михе и Вохе отводилась роль ее духовных мужей, ее монахов в целибате.
Глядя, как Карл карабкается на вершину, Миха проговорил так тихо, чтобы не услышал никто, кроме брата:
– Хоть бы он убился!
– Не смотри вверх, а то заметит, – посоветовал Воха.
Миха поспешно перевел взгляд на играющую серебристыми бликами штилевую гладь океана.
Близнецы боялись «Петуха Гамбургского», как называли Карла за глаза фемен. Хорошо, что в царстве Старшей больше не было других мужчин. Похожий на чукчу из анекдотов Зорро и Отшельник – не в счет. Зорро столь же верно служил Старшей, как и близнецы, а Отшельник медитировал в своем дупле, не показывая носа наружу. Впрочем, носа у Отшельника не было – только ряд похожих на жабры щелей.
Однажды Старшая приказала близнецам проучить Карла. Миха и Воха смекнули, что во второй раз такой шанс выпадет вряд ли, поэтому принялись бить немчуру изо всех своих богатырских сил, намереваясь прикончить. Но у них ничего не вышло: Старшая, словно что-то заподозрив, прервала экзекуцию, как только близнецы разошлись во весь дух. Петух Гамбургский со временем оклемался, ведь сама Жанка – одна из главных фавориток Старшей – ставила ему примочки и отпаивала рыбной похлебкой. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять – Карл никогда не простит. Карл – уголовник, он всегда носит с собой нож. И еще Карлу ненавистна сама идея матриархата, он – в воду глядеть не надо – лелеет мечту перерезать горло Старшей, разделаться с ее верными слугами и зажить на плавуне, словно султан.
– Чего он туда полез? – задумался Миха, то и дело поглядывая вверх; вор из Гамбурга уже скрылся за завесой листвы.
– Кхару кружат и кружат, – Воха был на своей волне, он присел на краю собранного из толстых веток помоста, уставился на океан. – Красиво как… А мне снился сегодня снег, – сообщил он и снова столь же неожиданно переменил тему: – Как ты думаешь, бабушка уже умерла?
– Я об этом не думаю, – отрезал Миха.
– Ты становишься, как кхару, – пробурчал Воха, глядя на то, как морские рептилии резвятся возле корней плавуна. – Они тоже ни о чем не думают. Они тупеют, но хоть как-то пытаются сопротивляться этому.
– «Поле чудес», – вспомнил вдруг Миха. – Им бы понравилось. Надо думать и весело.
– Не-а, – качнул головой Воха. – Они не умеют читать и писать.
Миха почесал лоб.
– Тогда «Что? Где? Когда?», – предложил он.
– Не-а, – снова не согласился Воха. – Им бы что-то жизненное.
– Этот фильм… – Миха щелкнул пальцами. – Мама и бабушка смотрели, а нам запрещали. Помнишь?
– «Богатые тоже плачут», – подсказал Воха, покраснев. Ему очень нравилась песня, которая звучала во время вступительных титров.
Миха хмуро кивнул, а затем прижал палец к губам.
По выдолбленным в коре ступеням взбежала Валюха. Некогда такая пышнотелая и неповоротливая, что не могла перебраться с ветки на ветку, а теперь – поджарая и прыткая, как белка.
– Привет, однояйцевые! – бросила она. – Мне к Старшей!
Близнецы переглянулись.
– Я доложу, – Воха двинулся к дуплу.
– Ага, сделай одолжение, дылда, – Валентина привалилась спиной к прохладной коре основного ствола, утерла лоб.
– А что стряслось? – мрачно осведомился Миха.
Валентина стрельнула на телохранителя Старшей глазами.
– Когда у вас прыщи пройдут? – спросила она. – Взрослые мужики, а выглядите так, будто вас борщом облили. Вы, наверное, заразные… Да! Заражаете друг друга.
У Михи мелькнула мысль ответить, мол, ты тоже от Карла не нахваталась бы всякого…
Но он не посмел. Ведь Валентина была женщиной.
– Мы с братом отвечаем за вашу безопасность! – напыщенно проворчал Миха.
– Я вот все думаю, почему это вы, братцы-акробаты, такие гладкобокие, когда остальные худеют? – продолжила Валентина. – Точите втихаря что-то, да? – она прищурилась. – Ох, надеюсь, не человечину!
Миха задумался над ответом. Но тут на помост вышла сама Старшая в сопровождении Вохи и кроткой красавицы Ли, и этот ни к чему не обязывающий треп прервался.
Глядя на Старшую, Миха ощутил сладостную истому. Будь его воля, он бы бросился к ее ногам, обнял бы их, и целовал эти колени, эти щиколотки и икры, поросшие легчайшим восхитительным пушком, эти изящные, похожие на детские, ступни. И за своим занятием он бы не заметил, как прошла бы вечность.
Старшая была старшей исключительно по положению, но не по возрасту. Братья слышали, как их богиня однажды обмолвилась, что третий юбилей она собиралась отмечать в швейцарских Альпах, но вот не сложилось: очутилась дикаркой в тропиках.
У нее были чуть вьющиеся светло-русые волосы, карие глаза с прозеленью, маленький рот, аккуратный носик с едва заметной горбинкой. Загорелая, как и все на этом плавучем островке, но все же не такая, как остальные: даже блики света по-особенному нежно ложились на ее тело.
А еще Старшая написала две книги: одну – о феминизме, вторую – о психологии отношений, которые, несмотря на малый тираж, пользовались огромной популярностью среди читателей пиратских библиотек и пользователей разнообразных торрентов. Старшая имела условный срок за нарушение общественного порядка в Украине, а в России и в Белоруссии она была объявлена персоной нон-гранта.
– Лизонька, как дела? – участливо обратилась Валентина к Старшей: ей показалось, что богиня бледна.
Старшая поморщилась.
– Ненавижу эти месячные, – проговорила она утомленно. – А у тебя что стряслось, моя хорошая?
– Кхару белены объелись, Лизонька! – Валентина положила руку на сердце. – Кружат возле корневища, как заведенные, а один сказал, дескать, плохая вода надвигается, дескать, давайте переправим вас на другой плавун, пока не поздно.
– Эти кхару такие наивные, – улыбнулась Старшая. – Лепечут, как дети малые.
– Да, – кивнула Валентина, – но ящер настаивал, чтобы я передала его слова тебе, ну, я решила так и сделать, мало ли…
– Все правильно, дорогая, – слабо улыбнулась Старшая. – Передай кхару, что я обязательно спущусь и побеседую с его народом, как только ко мне вернется здоровье.
– Как скажешь, Лизонька, – Валентина отступила к лестнице. – Береги себя, Старшая!
Богиня вздохнула, взглянула на зеленый купол кроны, подсвеченный золотистым сиянием невидимого за густым переплетением ветвей и лиан солнца. Отогнала ладонью назойливую грызуху, затем повернулась к задернутому полумраком входу в свое жилище.
– Кхару ухотят, – Ли отодвинула ветвь, поросшую молоденькой кожистой листвой, посмотрела внимательно на морскую синь, расчерченную пенными следами, что оставили за собой спешащие скрыться вдали рептилии. – Они осень-осень торопяса, Старцыя.
– Нет кхару – нет проблемы, – махнула рукой богиня, опасливо косясь на кружащую рядом грызуху.
И в тот же миг за парусной листвой, скрывающей вершину кроны, кто-то отчаянно загорланил.
Старшая побледнела еще сильнее и схватила Воху и Ли за руки.
– Там же Карл! – сообразил Миха.
– Да, – подтвердил Воха, – мы видели, как этот трутень взбирался на самую вершину.
Крик не утихал. Похоже, немчура орал на своем языке, и невозможно было разобрать ни слова.
А потом послышался звук, от которого они все давно отвыкли: это был низкий гул могучей машины, и ему вторил плеск рассекаемой воды.
– Ныряюси Корабль! – взвизгнула Ли, глядя на сигарообразную громадину, спешащую прижаться бортом к надводной части корневища плавуна.

6

Ли Хо проучилась полтора курса в Николаевском кораблестроительном университете по программе обмена студентами. Именно она придумала миф о Ныряющем Корабле. Старшая лишь взяла этот образ на вооружение и подвела под него идеологическую базу.
Трудно быть богиней и не обещать рай. Что поделать, ведь они и так жили, словно в раю: стройные, свободные от деспотов-мужей и осточертевшей работы; питаясь только нектаром и свежей рыбой, как в своих самых чистых мечтах.
За верную службу и следование своему учению Старшая должна была пообещать нечто большее; она долго искала это нечто и не находила, но тут на выручку пришла выдумщица Ли.
Ли обожала фантастику и аниме. Она впитывала все, до чего могла дотянуться: книги, фильмы, комиксы… Поглощала томами, библиотеками, гигабайтами. Однажды на Ли положил глаз молодой преподаватель дисциплины «Безопасность жизнедеятельности» Александр Прыжков. Александр с упоением работал в любимом Ли жанре и даже являлся членом одного из союзов писателей. По просьбе преподавателя Ли стала вычитывать только что написанные им, с пылу с жару, рассказы, повести и романы. Дни и ночи Ли проводила за планшетом, в который были загружены файлы Александра, все больше растворяясь в чарующих, совершенно неземных фантазиях.
И однажды ей приснилась золотая подводная лодка, на которой служили счастливые и гордые люди. Мир был суров и неспокоен, как седой океан, мир был скуп и холоден, и только Ныряющий Корабль оставался единственным островком благополучия, надежности и радушия.
Ли испытала во сне оргазм.
Она проснулась, преисполненная неги и любви.
Увы, но Александр Прыжков холодно отнесся к образу, который подарила ему окрыленная Ли. Он сказал, что подводные лодки уже были, но не золотые, а белые. И что служили на них не счастливые и гордые люди, а раскосые садисты и психопаты из Островной Империи.
Ли затаила на кумира обиду.
И только здесь, в зыбком мире, который чешуйчатые кхару называли Ша-Дааром, идею-фикс Ли смогли понять и по достоинству оценить другие женщины. Умница Старшая увидела в воображаемом Ныряющем Корабле то, чего не хватало островным фемен. Прежде всего – блага цивилизации, возможность вкушать обильную и разнообразную пищу, пользоваться техническими устройствами, вроде айфонов и ноутбуков с доступом в Интернет, ну и, конечно же, досуг с ангелоподобными и донельзя, до приторности, идеализированными мужчинами-подводниками.
Ли увидела Ныряющий Корабль во сне и, в конце концов, поверила в его реальность. Более того, она заставила поверить в свою грезу остальных фемен. Заставила, конечно, не сама, а с помощью Старшей, но…
– Ныряюси Корабль! – захлопала в ладоши Ли, когда подводная лодка легонько пнула скулой корневище плавуна. – Ныряюси Корабль! – Ли запрыгала на месте, расшатывая собранный из веток помост перед входом в жилище Старшей.
Миха и Воха переглянулись: с моря повеяло уралмашевским запахом соляры, горячего железа и жженой резины. Они догадывались, что так рай пахнуть не будет.
На разных ярусах плавуна звенели взволнованные женские голоса. Не осталось ни одной фемен, которая бы еще не знала о прибытии удивительного корабля.
Старшая подавила порыв спуститься к корневищу, чтобы первой начать переговоры с подводниками и на месте руководить развитием событий. Ее посетили кроткие и пугающие, словно вспышки молний, видения убийств и надругательств над обитательницами острова. Что у прибывших на уме – неизвестно, какими они обладают силами – тоже черт знает… но уж явно большими, чем абсолютно безоружные островитянки. Действительно, богине следовало проявить благоразумие и не лезть на рожон.
Этих мгновений, проведенных в раздумьях, хватило, чтобы мир гармонии, построенный Старшей, пошел трещинами. Слишком уж хрупка была островная идиллия. Плавун, который поил и кормил фемен, который позволял жить в полостях, проделанных в его толстом стволе, и отдыхать на раскидистых ветвях, любуясь океаном, стал западней. Если подводники прибыли с дурными намерениями, то жители островка не смогут ни защититься, ни даже сбежать. Только прыгать с ветви на ветвь, подобно мартышкам, оттягивая гибель…
– Ли, спустись и выясни, кто это и зачем сюда прибыли, – велела Старшая, пятясь к дуплу. – Мальчики, никого-никого сюда не впускать до доклада Ли!
Близнецы одновременно кивнули и стали плечом к плечу.
– И передайте, чтобы нашли Карла! – потребовала она уже из своего жилища. – Нечего отлынивать: пусть тоже охраняет меня!
Карл, даже если бы его нашли и известили о распоряжении, которое отдала на его счет Старшая, не стал бы спускаться с верхотуры. Среди парусных листьев он был невидим для остальных, зато мог наблюдать за всем, что происходит на плавуне и окружавших островок водах.
Карл увидел, что за подводной лодкой тянется багровый шлейф, словно Ныряющий Корабль истекал кровью. Впечатление усиливали змеекрылы, которые вились над башней рубки, как будто ощущали падаль и предвкушали грядущую поживу.
Карл увидел, как вьется дым над проемами открытых люков верхней палубы, разнося вонь горелой изоляции.
Карл увидел, как из люков выбираются люди в униформе – крошечные, если смотреть с той высоты, на которой затаился вор из Гамбурга, – как они проворно перебираются на плавун: не выставляя трапов, кто – вплавь, кто – цепляясь за лианы или за корневище. Это скорее походило на паническое бегство, чем на организованную высадку.
Карл тихонько присвистнул.
Иногда случается так, что тревога прокрадывается в самый сладкий сон, отравляя грезу. В наполненном солнечном сиянием небе вдруг возникает грозовая туча, вода в океане внезапно становится мутной и грязной, в дальней комнате роскошного особняка обнаруживается накрытый простыней покойник. Белые зубы шатаются и кровоточат, маникюрные ножницы ломают ногти, поцелуй вызывает приступ тошноты.
Ли ощущала, что эта зараза пробралась в ее чудесный сон наяву. Ныряющий Корабль окутывали клубы вонючего дыма, вода вокруг корпуса потемнела, а существа, которые выбрались на площадку, венчавшую верхнюю полусферу корневища, мало походили на ожидаемых ангелов.
Их одежда – длиннополые сюртуки оливкового цвета с золотыми пуговицами, золотой шнуровкой и золотыми погонами, черные зауженные брюки, хромовые сапоги, светло-бежевые перчатки – худо-бедно вписывалась в образ подводников из сновидения. А вот грубо спаянные сварочные шлемы и уродливые железки в руках – несомненно, оружие – были пугающими тенями проникшего в грезу кошмара.
И все же Ли не побоялась показаться прибывшим на глаза. Затаиться среди ветвей и листвы, подобно остальным фемен, значило для Ли предать саму себя. Она шла, осторожно ступая босыми ногами по шершавой коре, к предводителю.
Главного подводника Ли определила сразу. Тот держал под мышками по глиняному горшку. В одном был розовый цветок, во втором – фиолетовый. «Олт! Олт!» – так начиналась каждая обращенная к командиру фраза. Возможно, это было имя. А возможно, это означало «господин» или «сэр», – Ли в первый раз слышала язык подводников и, само собой, ничего не понимала.
Прибывшие вели себя суетливо: бесперечь говорили, размахивали руками. Даже появление Ли они отметили походя, как нечто само собой разумеющееся. И на Зорро, который вышел из зарослей, держа перед собой острогу – высушенный на солнце молодой побег – даже побрезговали взглянуть.
Ли протянула к главному, к Олту, руки. Она смотрела на цветы в горшках. Розовый – с ворсистыми лепестками, с мясистыми, насыщенными влагой листьями и стеблем, фиолетовый – хрупкие трубчатые соцветия, похожие на китайские колокольчики. Наверняка это был дар обитателям островка. Розовый – для Старшей, а фиолетовый – для нее. Мундир подводника был довольно сильно замазан грязью и кровью, но Ли заставила себя не обращать внимания на этот досадный росток кошмара, проникший в мирок ее грез. Она улыбалась и увидела свое отражение в черном щитке командирского шлема.
Олт выкрикнул резким голосом, и суета мигом оборвалась. Подводники рухнули, где стояли. Ли охнула и отшатнулась: она подумала, что пришедшие пали ниц перед нею. А что ей еще было подумать?
Но в следующий миг грянуло так, что Ли оглохла. Сверкнуло пламя, взрывная волна сбила китаянку с ног, протащила по площадке, чувствительно приложила спиной к одному из уходящих в небо стволов. Дождь из воды и горячих металлических обломков обрушился на островок, сбивая листву и отсекая ветви. Вспухло облако зловонного пара, и окутало плавун горячей мглой.
Сквозь стену пара, сквозь мечущиеся на ветру сор и листву Ли увидела, что нос Ныряющего Корабля вздымается скалой над кипящим морем и по темному золоту обшивки струится похожая на кровь жидкость. Ли прижала к груди руки и закричала. Под ее крик, под испуганные стенания остальных фемен Ныряющий Корабль в последний раз ушел под воду, оставив на волнах густую нефтяную кляксу и россыпь мелкого мусора.
…Когда жахнуло, Карл все еще прятался среди парусной листвы. Гибкие ветви выгнулись под напором ветра, по кожистым «парусам» забарабанили обломки, прошивая навылет или застревая в волокнах. Карл вжал голову в плечи, распластался на ветви, обхватил ее изо всех сил.
Эта подводная лодка ему сразу не понравилась. Какого черта ее вообще принесло! Не могла рвануть на несколько миль в стороне!
Кусок обшивки, вращаясь, точно пропеллер, врезался в крону. Из перерезанных лиан брызнула теплая пресная вода. Ветвь под Карлом подломилась, воришка схватился за лиану, но она оказалась мокрой и тут же выскользнула из пальцев.
Падать было высоко. Так высоко, что удар об воду мог стать смертельным.
Но Карлу по-прежнему фартило: он врезался в волны под одним из немногих углов, который оставлял ныряльщику шанс. Ушел под воду глубоко и стремительно, словно торпеда.
Давление выдавило из груди воздух. Карл открыл глаза и увидел роящиеся вокруг себя пузыри. Подводную лодку он тоже увидел: ее медленно сползающую во тьму изуродованную взрывом корму.
Карл отчаянно заработал руками и ногами, ток воды тянул его следом за подводной лодкой. Словно некто невидимый вцепился в пояс, вознамерившись во что бы то ни стало утопить воришку.
Он в отчаянии завертел головой: куда подевались эти болтливые ящерицы кхару? Когда нужны – и днем с огнем не отыщешь! Хоть бы кто-нибудь помог…
Подводная лодка погружалась глубже и глубже, безостановочно извергая из перебитых трубопроводов мазут и прочую химию. У одного из узлов, похожего на турбину, сформировалось облако серой клубящейся мути. Облако, как будто живое, выпустило в разные стороны щупальца, оплело корпус подлодки.
Карлу удалось перебороть течение. Тело изнемогало от усталости, но боролось. Воздуха не хватало, в легкие точно залили расплавленного свинца, но лучи солнца уже касались кожи, и поверхность была рядом.
Еще немного. Еще несколько метров…
Карл посмотрел вниз. Он не знал, зачем это сделал. Какая-то тревога, какое-то чувство, что помогало уходить от полицейских облав и водить за нос гамбургских паханов, заставило его опустить взгляд.
Под его ногами клубилась муть, не было видно ни обломков, ни подводной лодки.
Только муть.
Серая, тускло серебрящаяся, если на нее попадали лучи, проворно поднимающаяся следом за Карлом муть.

7

Отшельник спал и видел сон о родном мире.
Тяжелые влажные сумерки, блеск вымытого дождем асфальта. Пустынная улица, вдоль которой плавают, бормоча рекламную чушь, голо-терминалы. Серебристая Арка: один конец теряется за городом, второй упирается в океан. Рубиновые нити мазерных лучей, передающих энергию на зеркала приемных станций, похожи на застывшие в небесах росчерки метеоров.
– Тарбак! – слышит Отшельник зов со стороны затененной набережной. Он следует на звук, он уходит с освещенной фонарями улицы во мрак.
– Тарбак! – снова обращаются к нему под шелест волн и сиплые вздохи ветра. – Ты не забыл о своей миссии, Тарбак?
Миссия! – спохватывается Отшельник, в его душе проклевывается беспокойство. Он действительно упустил что-то предельно важное. Он вспоминает, что должен торопиться, куда-то бежать, что-то делать. Но что именно… В обступившей Отшельника тьме мелькают бессвязные образы: какие-то люди, затем – ящеры с вооруженными когтями ластами вместо рук и ног, затем – синяя пустошь штилевого океана, затем – круглая, унизанная зубами, похожими на шипы, пасть, которая выворачивается, выворачивается, выворачивается…
Отшельник проснулся.
Исчез город, набережная, исчезла Арка. Но остались насыщенная влагой тьма и шум волн.
В уединенном жилище Отшельника не было ничего. Ни мебели, ни тем более каких-то электроприборов. Просто полость в одном из стволов плавуна, выстеленная внутри похожей на плотный картон рубцовой тканью. Даже не каменный век, потому что камня не было тоже, а эпоха всеобщего благоденствия и жизни на деревьях, подобно примитивным пращурам.
Отшельник ощущал присутствие Зверя. Он чуял эту прожорливую тварь каждый день и каждую ночь. Зверь жил в океане и время от времени оказывался неподалеку от островка. Отшельник, закрыв глаза, мог представить, как колышутся червеобразные отростки вдоль покрытых густой слизью боков Зверя, как тварь лениво выгибается, плывя по воле течений.
Зверь дразнил Отшельника своими флюидами. Он был рядом, да – рядом… Но он не делал свою работу! Он просто плескался, он вел себя недопустимо! Зверь как будто впал в дрему, и Тарбак мог запросто подплыть к нему и подергать за торчащие наружу клыки.
И нечем, абсолютно нечем было разбудить проклятое чудище и заставить его работать, заставить прокладывать Путь дальше.
Потому что этот водяной мир, этот Ша-Даар, был тупиком.
Планета-ловушка.
На Ша-Даар можно было попасть, но покинуть его – никак.
Мироздание отреклось от Отшельника: имея цель и мотивацию, он не мог продолжить Путь. Как ни прискорбно, Путь обрывался в Ша-Дааре, в этом галактическом аппендиксе. И это доставляло ему немыслимые душевные страдания.
Какое-то время Отшельник надеялся, что во время сильной грозы Зверь все же проснется. Или что его способна разбудить вспышка на солнце… но время шло, и ничего не менялось. Все чаще Отшельник размышлял о судьбе своих собратьев: эмиссаров Кольца Света, отправившихся в дальний космос во имя продолжения Пути. Наверняка справиться с заданием удалось лишь единицам, остальные же или гибли, или оказывались взаперти, как он, Тарбак, прозванный людьми Отшельником.
Отшельник повернулся на другой бок. На плавуне было шумно, люди вообще оказались очень неспокойными соседями. Они то и дело выясняли отношения тонкими голосами, часто и без видимой причины начинали визгливо булькать и перхать, показывая при этом все зубы и хватаясь за живот. К счастью, эти создания уважали его желание существовать в уединении, поэтому Тарбак до сих пор не убил ни одного человека.
Шум стих. Воцарилась какая-то нарочитая тревожная тишина. Отшельник поймал себя на том, что он прислушивается. Было слышно, как скрипят ветви и как шелестит листва: обычные звуки их дрейфующего острова.
Затем снаружи грянуло.
Да так сильно, что плавун качнулся. А ведь плавучий островок даже в самые суровые шторма был незыблем, словно земная твердь.
Отшельник вскочил. Сиюминутный испуг отступил, проклюнулась робкая надежда: а вдруг это был атомный взрыв? Или же направленный из космоса дезинтегрирующий луч. Первое и второе могло бы расшевелить коматозного Зверя! Хотя – откуда… Ша-Даар был донельзя скуп на техногенные события.
Пахнуло зверинцем, уродливый силуэт заслонил светлое пятно входа.
Человек!
Отшельник шагнул незваному гостю навстречу. Он уже научился различать лица обитателей острова-тюрьмы. К нему пожаловала Жанна, которая жила в дупле ярусом выше.
– Вопрос: что случилось? – поинтересовался Отшельник.
– Ныряющий Корабль! – всплеснула руками Жанна. – Приплыл! И взорвался! – Она испуганно огляделась. – Что вообще происходит, а?
Отшельник, продолжая смотреть одним глазом на Жанну, взгляд второго перевел на выход из жилища. Нужно было идти наружу и разбираться.
Не тратя больше времени на слова, он выбрался из дупла. Жанна шла за ним как привязанная.
Какие-то обломки все еще сыпались с задымленных небес, прореживая заросли. Горько и тошнотворно воняло гарью. По поврежденным стволам плавуна струился клейкий сок. Вода возле корневища бурлила. Под шапкой из грязной пены, за радужной пленкой разлитого мазута Отшельник различил сигарообразный силуэт идущей на дно громадины.
Подводная лодка! И наверняка на ядерной силовой установке!
Зверю понравится это угощение, нужно только, чтобы тварь его почуяла…
Отшельник действовал по наитию. За его спиной противно взвизгнула Жанна, но он не обратил на вопль внимания. По ветви – вперед, до тех пор, пока она не сузится до ширины ладони, до того, пока она не начнет прогибаться под его тяжестью, подальше от ствола. Затем – прыжок.
Он вобрал лицевыми жабрами воду. Ощутил, как жидкость заполняет полости в черепе, как избыточное давление распирает изнутри кости. На Ша-Дааре Отшельник часто пользовался этой способностью, да и на Земле-под-Аркой он не был неженкой, в отличие от большинства горожан, поэтому его организму не требовалось много времени, чтобы адаптироваться к новой среде.
Мириады пузырей рвались из глубины на поверхность. Они мешали увидеть цель, не позволяя даже такому великолепному пловцу, как Отшельник, сориентироваться и начать погружение.
Что-то там было еще помимо пузырей. Что-то пряталось среди серебристого роя. Отшельник уловил угрозу: нечто смертоносное притаилось неподалеку, оно наблюдало за его трепыханиями, примеряясь, как лучше нанести удар.
Хищник? Самыми крупными обитателями этих вод были кхару, они хвастали, что давно истребили мало-мальски опасные виды или же вытеснили их в северные широты.
Жабры внезапно обожгло, словно Отшельник вобрал ими кислоту. От неожиданности он закричал, выпустив воздух из легких. И сейчас же в запястье вонзилась невидимая игла, так обычно жалил моллюск, который люди называли «орхидея», но здесь и сейчас не было никаких орхидей. За первым укусом последовали еще и еще. Тарбак почувствовал, будто с него собираются живьем снять кожу. Позабыв о подводной лодке, он рванул к поверхности.
Вынырнул ослепший и оглохший, принялся шумно фыркать и отплевываться. С запозданием пришла мысль, что нужно побыстрее забраться на плавун, потому что жалящее нечто все еще рядом, растворено в воде. Наверняка это была какая-то химическая дрянь с подводной лодки: топливо или…
Отшельника пихнули в спину.
– Кыш, Тарбак, кыш! – прокричали рядом. – Плохо-нельзя быть здесь!
Нген Зоро, которого люди упрямо называли на свой манер – Зорро, ставя неправильное ударение на первый слог. Отшельник вяло отмахнулся: а этот что забыл в воде? Слизистая оболочка выделяла обильный секрет, который прочищал Отшельнику глаза, нос, жабры. К нему снова вернулось зрение и прочие чувства, а вместе с ними – и самообладание.
Зоро плыл к корневищу, скрипя зубами от напряжения, на спине он тащил нахлебавшегося воды человека. Отшельник узнал в бездыханном полуживотном Карла.
Он поравнялся с Зоро, поддержал человека плечом. А на корневище уже толпились люди, они что-то кричали и тянули вниз руки.
Отшельник схватился за замшелую лиану, нащупал ступнями выдолбленные в корневище ступени, взобрался, помог втащить Карла. Жанна и Ли кинулись к неподвижному человеку. Искусственное дыхание не умела делать ни первая, ни вторая, но стадность – черта, присущая людям – не позволяла самкам бездействовать в то время, когда умирает самец.
А затем Отшельник увидел новеньких: они носили смутно знакомую униформу и нелепые шлемы. В руках некоторые сжимали оружие, – его вид тоже пробудил в Тарбаке пугающие воспоминания. Это было связано с его родным миром. Страх уходил корнями в глубокое прошлое, когда небеса над Городом были закрыты тяжелой завесой из дыма и пыли, а плач сирен воздушной тревоги не утихал ни днем, ни ночью.
– Смотри, Олт! Кырианец! – один из новеньких навел на Отшельника оружие.
Отшельник метнулся к краю корневища.
В воду! Скорее! Подальше отсюда! На другой плавун! Пусть море здесь отравлено, но лучше погибнуть, утонув, чем попасть в лапы центури.
Да, он узнал их.
Доводилось видеть вблизи, когда он, большеголовый детеныш, сидел на тротуаре у развороченного проспекта, а мимо шли победители. Рядовые центури снисходительно глядели на него круглыми глазами, кто-то, проходя, отщипывал от своего пайка и бросал куски ему. А потом Тарбака подобрали палачи из службы утилизации местного населения. Там, где теперь роскошный городской парк, враги организовали концлагерь. В нем Тарбаку пришлось стать подопытным материалом в медицинских экспериментах центурийских живодеров.
…Отшельнику не позволили улизнуть. Один из бойцов центури кинулся ему под ноги, сбил и распластал на верхних ступенях: Тарбак смог лишь прикоснуться ладонью к воде. Сейчас же подоспели еще двое. Пока пара центури оттаскивала Отшельника от края, первый принялся высматривать что-то среди волн, поводя оружием.
– Вот так встреча! – Центури бережно расставил на корневищах цветочные горшки, затем приблизился к Отшельнику. – Сколько еще ваших на Сырой планете, кыри?
Центури приподнял шлем, показал всем бледно-лиловое, испещренное синими дорожками сосудов лицо. Ли и Жанна было охнули, испуганные видом чужака, но Карл вдруг застонал и принялся выблевывать воду. Человеческие самки вновь захлопотали возле него.
Отшельник молча смотрел, как ветер колышет посеченную листву. Он был ошеломлен этой встречей. Как мог Путь привести его в руки врагов? Впрочем, Ша-Даар – планета-ловушка. Какой только мусор не прибивает к берегу его волнами, не знающими усталости…
Один из бойцов замахнулся, собираясь пнуть Отшельника по ребрам. Но центури, задавший вопрос, взмахнул рукой, и боец сейчас же отступил.
– Этот кыри будет сотрудничать, – объявил центури и снисходительно, как те рядовые из прошлого, поглядел на Отшельника сверху вниз. – Не нужно пугать его, ровесники.
И Тарбак понял, что центури прав. Ему придется сотрудничать с исконными врагами Земли-под-Аркой, с этими чужаками и убийцами.
Во имя продолжения Пути.

8

– И что же нам делать… – вздохнул Олт. – У нас нет еды, нет запаса пресной воды, погибло все оборудование синтеза. Крышу над головой, и ту придется отвоевывать у дикарей. – Он с унынием похлопал ладонью по поясной кобуре с импульсником.
Грог-адмирал Сылт поджал губы, опустил голову. Затем процедил, глядя на то, как пляшут по волнам солнечные блики.
– Ты отстранил меня от командования, сынок. Теперь выпутывайся, как умеешь.
– Да бросьте, Сылт, – Олт выплюнул жевательную массу на ладонь, скатал в ком, сунул грог-адмиралу под нос. Сылт с презрением поглядел на подношение и отвернулся. Но Олт подошел к бывшему командиру с другой стороны и снова предложил ком. Нехотя, словно делая великое одолжение, грог-адмирал принялся жевать.
– Застряли мы здесь, – продолжил Олт, озираясь. Они все еще торчали на нижней площадке, откуда брали начало высоченные, как мачты имперского дредноута, стволы. Выжившие моряки отправились на разведку: нужно было выяснить, что на уме у местного населения и какими ресурсами располагают дикари. – И неизвестно, или это мы уделали неприятеля… Или он нас уделал: лишил корабля и оставил подыхать на плавающем кусте.
– Допроси грязного кыри, – буркнул Сылт. – Неспроста он тут объявился. Я помню Кыриа, ты еще не вылупился, а я уже был мичманом и участвовал в Третьем Вмешательстве.
Олт кивнул, поощряя грог-адмирала продолжать разговор. Сылту очень не хватало арфы. Ни с того, ни с сего он начинал плавно двигать руками и шевелить пальцами, словно музицировал в своей каюте.
– Чего только не вытворяли эти фанатики, – Сылт прищурился, вспоминая. Его пальцы безостановочно шевелились, Олту на миг показалось, что они ткут прозрачную паутинную нить, но, очевидно, это был всего лишь луч, пробившийся сквозь листву. – У кыри имелись беспрецедентно развитые космические технологии, а еще они копались в иных измерениях. Да, сынок, для них это было все равно, что нам – разжевать комок массы, выплюнуть и прихлопнуть каблуком! Причем вся эта наука стояла на службе последователей культа. Когда оборона Кыриа была пробита, их храмовники стали призывать из параллельных миров невероятных чудищ и демонов. То, что довелось увидеть нам, не видел в нашей Вселенной никто! Они бросали монстров в бой, бросали на нас, Олт! Опьянив наркотическим дымом и жертвенной кровью… Конечно, кумулятивный снаряд уложит в землю самое огромное и свирепое чудовище, но психологический эффект был немыслимым!
Сылт замолчал, недоверчиво поглядел на своего бывшего первого помощника.
– Знаешь, что я думаю? – проговорил он, понизив голос. – Если в этом замешаны кыри, то все становится на свои места: и Зверь, и нападение на «Гордость Центурии». Кыри продолжают старую войну. Они все еще используют тварей из других измерений. Ты веришь мне, сынок?
Олт заложил руки за спину и отошел к стоящем в глубокой тени цветочным горшкам. Ыка и Чара… их хозяин – Тыг-Таг – погиб в подводной пирамиде, первым пав жертвой неведомого агрессора.
– Сынок! – окликнул Олта грог-адмирал. – Это все – дело рук кыри. Развяжи подлецу язык! Он должен ответить за кровь центури.
– Кыри будет говорить, – Олт поправил лепестки Ыки, и те налились краской, точно розовый цветок смутился.
На площадку посыпались листва и труха. Олт и Сылт вскинули головы: на широкой ветви, превращенной стараниями дикарей в лестницу, показался мичман Цулт.
– Командир! – крикнул он сверху. – Господин грог-адмирал! Поднимайтесь! Мы, кажется, нашли вам подходящую каюту.
Они взобрались на помост, устланный сухой листвой и мохом. Тут уже собрались подводники и дикари, в этой разномастной толпе выделялась рослая фигура кыри: один из матросов держал его на мушке. Собравшихся было так много, что пройти можно было только к дуплу, что темнело в бледно-зеленом стволе. Из дупла веяло непривычным сладковатым запахом, Олт и Сылт одновременно поморщились.
– Цулт! – Олт нашел взглядом мичмана; солнце палило нещадно, и даже в тени было нелегко без шлема, но, очевидно, центури придется привыкать. – Всех дикарей – на нижнюю площадку. Позднее решим, что с ними делать. Кыри – в «каюту»! Но чуть позднее, мы с грог-адмиралом сначала осмотримся.
Сылт понуро кивнул, подъем по крутой лестнице выпил из него все силы, – старый грог-адмирал не привык к нагрузкам.
Цулт щелкнул каблуками.
Неожиданно толпа расступилась, один из дикарей шагнул к Олту. Это была особь одного с командиром подводников роста, длинноволосая, с омерзительной опухолью, обезобразившей узкую грудь. Впрочем, Олт успел заметить, что подобному уродству было подвержено большинство дикарей. Матросы сейчас же навели на дерзкого импульсники. Тот что-то проворчал: никто из центури не понял ни слова, но все уловили негодование.
– Это – Старшая, – пояснил кыри, хотя его об этом не просили. – Она – правящая самка. Старшая спрашивает, по какому праву чужаки хозяйничают на острове?
– Правящая самка? – не понял Олт. Подводники переглянулись. Самки центури не отличались интеллектом от домашних животных, их содержали в вольерах – по нескольку в каждом доме. Сутками напролет они откладывали яйца, внося вклад в будущее императорского войска.
– Они называют себя людьми, они не агрессивны, – вновь высказался кыри. – Старшая предлагает всем жить в мире…
Подводники рассмеялись. Даже унылый грог-адмирал несколько раз фыркнул, выронив изо рта жевательную массу. Столь нелепо прозвучала эта фраза из уст кыри, пусть он всего лишь перевел дикарский лепет.
– Передай Старшей, – ответил, улыбаясь, Олт, – что этот остров отныне – часть Империи. А где Империя – там мир и порядок. И Империя не нуждается в одобрении или участии посторонних. Империя вершит.
Грог-адмирал одобрительно поглядел на Олта. Повезло все-таки, что командование перешло в руки бывшего первого помощника, а не депрессивного смутьяна Пырма или буйнопомешанного Тыг-Тага. Олт достойно вел имперскую линию. А он, грог-адмирал, – старый и усталый моряк, пусть молодежь, в конце концов, берет на себя ответственность.
Дикарей стали теснить к лестнице. А Олт и грог-адмирал вошли в благословенный полумрак захваченного жилища.
– Что за гадость… – бывший старший помощник помахал перед носом рукой, а потом пнул мыском ботинка разноцветные тряпки, лежащие на куче сухих листьев. Из листвы выползли две лаково блестящие многоножки и направились наперегонки к выходу.
Грог-адмирал встал над грудой дикарских артефактов: зеркалец, всевозможных щипчиков, похожих на гильзы пластиковых цилиндров, склянок, источающих удушающие сладостью запахи.
– Очередная примитивная культура, – проворчал он.
– Главное, чтобы было не заразным, – отозвался Олт, а затем выглянул наружу. Луч полуденного солнца, упавший ему на лицо, заставил отшатнуться.
– Хымв! – позвал командир матроса, моргая слезящимися глазами. – Вычистить отсюда все! Немедленно! И тащите кыри.
Как только из дупла матросы вымели дикарские побрякушки, а Сылт и Олт устроились на полу в противоположных углах «каюты», к ним привели кыри.
– Сядь там, возле входа, – распорядился Олт, указав пленнику его место стволом импульсника.
Кыри сел. Замер в неподвижности, словно обесточенная машина. Его силуэт был точно вырезан бритвой на фоне светлого пятна входа. Олт не сомневался, что в случае необходимости он не промахнется по столь легкой мишени.
Грог-адмирал принялся двигать руками, будто играл на арфе. Олт поспешил начать допрос, чтобы кыри не пялился на старого дурака и не думал о нем плохое.
– Твое имя?
– Тарбак, – прозвучал ответ после небольшой заминки.
– Род занятий?
– Наблюдатель Пути.
– Что это означает?
– Сомнение: я не настолько хорошо знаю язык центури.
– Ладно. Вернемся к этому вопросу позднее. Когда и где выучил наш язык?
– Был узником «Зеленой лужайки».
Грог-адмирал хмыкнул и проговорил, поймав вопросительный взгляд Олта:
– Он застал Третье Вмешательство. Времена моей молодости!
Сылт потянулся, хрустнув костями. Воспоминания о той войне до сих пор наполняли его душу светлыми воспоминаниями и радостным волнением.
– Сколько ваших на этой планете? – Олт уже спрашивал об этом, но кыри тогда явно было не до внятной беседы.
– Не встречал подобных мне, – ответил Тарбак. – Я побывал на многих плавунах. Я – двоякодышащий.
– Знаем, – в один голос отозвались подводники.
– Знаем, что двоякодышащий, – продолжил Олт. – У нас была возможность изучить вашу анатомию.
– Так сколько еще кыри на этой планете? – подхватил грог-адмирал.
– Утверждаю: не встречал подобных мне, – упрямо повторил Тарбак.
– Ладно, – Олт покрутил импульсник. Если кыри не врал, то следующий вопрос не имел смысла, но его все равно нужно было задать. И найти нужный ответ, причем – в ближайшее время. – Кто атаковал нашу подводную лодку?
На бесстрастном, неживом лице Тарбака появилось выражение, которое центури могли бы посчитать проявлением удивления.
– Мне это неизвестно.
Грог-адмирал привстал.
– Не смей врать, кусок болотной грязи! Что это было за существо? Кто напал на нас?
Кыри молча развел руками.
– Мы видели пирамиду с восьмигранным основанием, – пояснил Олт. – На дне, в полутора центурийских ого-отрезков к северо-востоку отсюда. Тебе что-нибудь известно об этом строении?
– Я не видел, – ответил Тарбак.
– Лжет! – заключил грог-адмирал. – Восьмиугольник – распространенный символ в оккультных науках Кыриа. Я был в вашем мире под Аркой, меня не проведешь! У меня нюх на подлость кыри!
– Восьмиугольник – это символ Вселенной, – бесстрастно произнес Тарбак. – Ее проекция на плоскость. Но я ничего не знаю о пирамиде.
– Как ты сюда попал? – спросил Олт, и после на несколько мгновений воцарилась тишина, оживленная лишь шелестом листвы и шумом волн.
Тарбак поднял руки. В сумраке казалось, будто бледная кожа кыри едва заметно опалесцирует.
– Я – Наблюдатель Пути, – сказал он весомо. – Эта планета – ловушка. Я не знаю, зачем Путь привел нас именно сюда. И я не знаю, как продолжить Путь. Мы все – в западне.
– Кажется мне, Олт, – проговорил грог-адмирал, – что эта центуриподобная образина морочит нам головы. Как мы сюда попали? – Голос Сылта зазвенел от напряжения. – Скажешь, будто Зверь – не ваших рук дело?
Тарбак не ответил. Отвел взгляд. Олт подумал, что хоть грог-адмирал и спятил, но все равно говорит дело: кыри темнит.
– Вы призывали из других измерений чудовищ и демонов! – не унимался Сылт. – Ваши безумные храмовники – я видел их своими глазами! – они творили колдовство! Они подчиняли себе армии чудовищ!
Кыри перевел взгляд на Олта.
– Командир, – обратился он вкрадчивым голосом, – вы можете меня убить, но второй офицер – безумен. Все, что он сейчас сказал, – выдумки.
Олт поморщился. Еще не хватало, чтобы пленный высказывался по поводу центури.
– Отвечай на вопросы, кыри. Только от тебя зависит, как долго ты проживешь под этим мерзким солнцем.
Тарбак вздрогнул, словно его ударили током. Проговорил бесцветно:
– Я не боюсь смерти. Вы называете нас – кыри, убогие. Но мы – эдрако, что значит Первые. Когда вы уничтожали нас в концлагерях сотнями тысяч и даже миллионами, вы, не ведая того, приносили нашей земле невиданную жертву. В ткани мироздания образовался разрыв. Ваше преступление стало первопричиной возникновения Пути. Путь изгнал центури с Земли-под-Аркой. И теперь мы – те, кто выжил после вашего нашествия и исхода, мы – Первые, мы – следуем Пути, куда бы он нас ни вел.
– Кыри бредит! – прорычал грог-адмирал. – Мы бросили их жалкую планетку, потому что они уже выжали из нее все ресурсы. Империи не нужна убыточная колония, учитывая стоимость межзвездных перелетов!
– Дополнение: у меня есть что сказать вам еще, – продолжил, выслушав грог-адмирала, пленный. – Поскольку вы здесь, я делаю вывод, что Центурия тоже оказалась на Пути. Сколько времени вы провели в океане Ша-Даара? – спросил Тарбак, и тут же сам дал ответ: – Долго, учитывая степень помешательства этого офицера. Поэтому я могу сделать предположение, что Империи больше нет. И что вы – ее последний крупный осколок. Вы сами создали оружие, которое уничтожило Центурию. И миссия Наблюдателей Пути состоит в том, чтобы не позволять росткам Империи взойти. Ни на одном из обитаемых или даже необитаемых миров.
Кыри замолчал. Подводники тоже на какое-то время молча моргали круглыми выпуклыми глазами.
– Это все, кыри? – спросил, наконец, Олт. Он старался говорить невозмутимо, – так же невозмутимо, как этот страшный пленник, – однако мерзкий озноб заставлял зубы стучать.
– Есть еще одно дополнение, – снова прозвучал отрешенный голос кыри. – Вы знаете, что этот мир не подходит центури для жизни. Без своей подводной лодки вы все умрете. Ваш единственный шанс выжить – помочь мне открыть Путь.
– Это исключено! – выпалил Олт. Ему поддакнул грог-адмирал.
– Других дополнений нет, – склонил голову Тарбак.

9

Зоро, которого все фемен называли Зорро, украл у Валентины прогорклую помаду ярко-красного цвета, изрисовал себя похожими на насекомых иероглифами праворуких нгенов и принялся, монотонно напевая себе под нос, кружить по нижней площадке. Люди держались от нгена на расстоянии, потому что в руках он сжимал острогу. Подводники же взирали на бесноватого дикаря сквозь непроглядные щитки шлемов и с безопасных верхних ярусов плавуна. Иногда чужаки снимали шлемы, сплевывали в ладонь воняющую дегтем жевательную резинку, скатывали ее в ком и кидали в людей; такое, наверное, было у подводников развлечение.
Жанне было начхать на нгена и на подводников. Она пыталась растормошить Карла. Вор сидел, как истукан, вперившись невидящим взглядом в пространство перед собой. Короткие жесткие волосы его торчали во все стороны, словно обрезки проволоки, лицо было бледно. На фоне белой кожи отчетливо выделялись розовые пятна сыпи. Сыпь появилась после того, как Карл пришел в себя.
– Карл, ну ты что… – Жанна погладила пестрое от татуировок мускулистое плечо вора. – Вернись к нам, Карлушка…
Карл слышал Жанну. В другое время ее прикосновение были бы патокой для его влюбленного сердца. В другое время он бы немел и мурлыкал от заботы и нежности, которые изливала на него русская девушка. Но сейчас он лишь отстраненно регистрировал свои ощущения, мысленно он так и остался под водой. И его окутывал полумрак глубины, а давление стягивало кожу и вталкивало невидимыми пальцами глазные яблоки в череп.
Валентина монотонно отчитывала близнецов за то, что те позволили чужакам изгнать Старшую из жилища. За то, что не заступились за остальных женщин. За то, что теперь чужаки хозяйничают на плавуне, а фемен, как скот, ютится на нижней площадке, куда долетают брызги волн.
– Вы же мужчины! – бубнила она. – Это вы во всем виноваты! Это на вашей ответственности!
Миха и Воха, понуро опустив головы, сидели плечом к плечу. Обнаглевшие грызухи ползали по прыщавым спинам близнецов.
– Вы должны что-то придумать! – бормотала Валентина, усевшись перед братьями, на ее широких коленях лежали яркие солнечные блики. – Вы что, так и будете сидеть истуканами?
Близнецы посмотрели друг на друга, словно в зеркало. А затем одновременно ухмыльнулись: эти песни они слышали миллион раз; им даже показалось, что в морском воздухе запахло щами, которые варила бабушка на кухне где-то там, в невероятно далеком Екатеринбурге.
Ли и Старшая перешли на соседнюю луковицу корневища. Там все заросло орхидеями, и было совсем мало места, но Старшей нездоровилось, она не привыкла находиться в толчее, где ее недомогание будет очевидно всем.
Как ни странно, Карл видел, как кровь Старшей капает в волны. Каким-то внутренним зрением, сквозь обеспокоенное лицо Жанны, сквозь прыщавое плечо Михи, сквозь покрытый бархатистым багряным мхом ствол. Он словно смотрел на плавун снизу. Причем видел подводную часть острова одновременно со всех сторон. Белесые, обжитые анемонами отростки отходили от корневища и терялись в глубине. Облепленные ракушками луковицы, на которых держалась надводная часть плавуна. Рассеянные лучи солнца, проникающие сквозь дрожащую амальгаму океанской глади. Крошечный плот, закрепленный лианами под той частью корневища, на которой уединились Старшая и Ли.
Карл удивился: откуда мог взяться плот? Наверное, его собрал тайком Зорро. Недаром коротышка все время ошивался на корневищах, нырял якобы за рыбой, вот гнилушку просил подержать этой ночью…
А солнце уже не льет на плавун расплавленное золото. Солнце темнеет, наливается матовой спелостью. Ночь накатится стремительно, в атмосфере Ша-Даара нет пыли, которая бы задержала закатный свет в небе, растянув вечерние сумерки на долгие часы. Одна за другой восходят мелкие, едва различимые луны. Спутники сверкают отраженным светом, словно россыпь драгоценных камней.
– Карл! Ну, Карл… – шептала Жанна. – Ты мне на самом деле нравишься. Только не мни о себе сверх меры… Но я всегда любила плохишей. Такая вот дура… Ты только возвращайся, ладно? Слышишь?
Карл и сам был бы не прочь вернуться. Подняться всей массой из воды и поглотить остров. Покрыть всех и вся слоем трепещущей серой слизи. Рассортировать молекулы плавуна и его обреченных обитателей по типам, а затем уже использовать их в своих целях: для получения энергии, для саморепликации, для обновления генетических баз данных.
Вряд ли такое возвращение обрадовало бы обитателей острова.
Скользнуть на корневище с очередной волной? Атаковать открыто? Несмотря на огонь импульсных ружей, который – уже проверено – практически не причиняет вреда его распределенному организму? Нет, Создатели полагали, что диверсионная тактика приоритетна. Она уже дала результат, когда потребовалось уничтожить подводную лодку. К сожалению, на плавуне не было ни одного сложного электронного устройства, – они бы послужили союзниками, как те сговорчивые машины с подводной лодки. Ведь его создали для того, чтобы скрытно проникать в укрепленные объекты, выводить из строя или перепрограммировать электронику, выжигать защиту объектов изнутри, а потом – поглощать и перерабатывать органических носителей разума.
Человек пропускал мысли притаившегося под водой существа через себя, и его земной мозг интерпретировал эту информацию, как умел. Определенно, это была связь. И, определенно, она возникла после того, как он свалился в воду и едва не погиб.
Корневище внутри походило на губку. И стволы плавуна были словно трубчатые кости. Пустоты тянулись к увенчанным парусной листвой верхушкам.
Если использовать эту естественную систему полостей и каналов, то можно в один миг завладеть всем плавуном…
Карл вздрогнул. В его бедро вонзилось что-то острое. Он сунул пальцы в карман шортов и нащупал холодную металлическую пластину. Подарок кхару, который он собирался передарить Жанке в обмен на ее благосклонность. И о котором он совсем забыл за всеми этими событиями.
В сознании сформировался образ – пульт дистанционного управления.
…Тарбак засучил рукав и подставил лучам вечернего солнца предплечье. По бледной, матово отсвечивающей коже расползались похожие на гниль пятна. Какая-то зараза все-таки проникла в него. И произошло это…
Перед глазами была серая колышущаяся глубина, чуть оживленная россыпями серебристых пузырей. Затрепетали жабры, заныло лицо, словно он вобрал в себя воду.
Откуда эти сводящие с ума видения? Откуда это удушливое ощущение ненависти?
Почему он воспринимает всех инопланетян – и имперцев, и людей, и нгена, и даже слабоумных кхару – отвратительными органическими носителями разума?
Наверняка паразит. Вроде тех кольчатых червей, которые могут жить в мозгу, сначала сводя носителя с ума, а потом убивая. А может, не просто питаясь плотью, но перехватывая контроль – частично или полностью – над носителем. И эта беда приключилась не только с ним.
Как один Наблюдатель Пути ощущает другого, так Тарбак видел внутренним зрением второго зараженного.
Человек.
Карл! Нетрудно было догадаться…
Еще одна напасть на головы островитян! Как будто не хватало сумасшедших головорезов-центури.
Но Карл был особенным. Что-то связывало его с затаившейся под плавуном тварью гораздо сильнее, чем Тарбака. Отшельник видел эту пульсирующую нить, ведущую от человека и ныряющую в вечернее море.
Матрос-центури заслонил вход в древесное жилище, ставшее Тарбаку тюрьмой. Щиток на шлеме матроса был поднят, в черных зеркалах выпуклых глаз подводника все еще читался след ужаса, пережитого им на глубине, когда нечто едва не угробило их – самоуверенных, вымуштрованных имперцев. Несмотря на высокотехнологичное оружие, несмотря на самое передовое центурийское оборудование. Имперцам пришлось взорвать лодку и сбежать на плавун, столь велики были глаза их страха. Столь велико было отчаяние подводников. Только ничего путного из этой затеи не вышло: подводная лодка погибла, но тварь просто так не убить.
Что-то выпущено на волю. Это сделали центури, очевидно – по неосторожности. Нечто чужеродное и потустороннее, схожее по своей природе с Проводниками, которые тоже родились за пределами нашей Вселенной, обитает на Ша-Дааре.
Тарбак прислушался к шуму волн. Ему показалось, что он слышит сочащийся сквозь время плач детей, запертых в грязных бараках концлагеря «Зеленая лужайка».
Отшельнику нужно было найти способ подобраться к Карлу и отнять у него «нить», соединяющую человека с затаившейся под водой тварью.
…Старшая лежала, пристроив голову на коленях Ли. Китаянка гладила Старшей волосы, напевая колыбельную. Орхидеи – оранжевые, алые, бледно-желтые, сиреневые – пульсировали, в вечернем воздухе сладкий аромат нектара был особенно ярок.
– Я бы сейчас убила кого-нибудь за две таблетки анальгина, – проскрипела зубами Старшая.
Ли печально вздохнула.
– Наряюси Корабль больсе нету… Рая нету… Хоцес нектар орхидея?
– Да не было никогда никакого рая, хватит валять дурочку, Ли! – вспылила Старшая. – Это не орхидеи, а моллюски! И это не нектар, а выделения, чтобы приманивать грызух!
Китаянка захлопала ресницами.
– Мы все здесь сдохнем, – проворчала Старшая. – Отшельник сказал, что эти подводники – хуже фашистов. Что они убивают всех, кто не принадлежит к их расе.
Ветер донес заунывный трубный глас. В нем была растворена соль и тоска бесконечного океана.
– Кхару… – прошептала Ли.
…Мичман Цулт передал Олту свой наладонный компьютер. На экране темнели столбцы данных. И под каждым мерцало одно и то же слово: «отрицательно».
– Если мы не ударимся в каннибализм, то шансов выжить у нас нет, – пробормотал Олт.
– Ну… а может… – замялся мичман.
– Что «может»? – строго воззрился на него командир. – Может, к этому островку подойдет вторая случайно оказавшаяся на Сырой планете имперская подводная лодка с рабочим оборудованием синтеза?
Цулт невольно вытянулся по стойке «смирно».
В следующий миг они услышали звук, напоминающий арфовый перебор. Он лился прямо из ствола плавуна. Олт приложил к коре ладонь и ощутил, как ствол резонирует. Сердце подводника замерло от дурного предчувствия: Олт узнал мелодию «Бесконечного путешествия».
…Тварь пробиралась по полостям и каналам, которыми было богато многоярусное тело плавуна. И орхидеи сворачивали бутоны, ощущая ее приближение.

10

Олт первый ощутил приближение твари.
Неожиданно все запахи стали ярче: тошнотворная сладость, которую источали похожие на пестрые цветы моллюски, гниль старой листвы и древесины, пряный дух моря, терпкая свежесть сока, струящегося по бледно-зеленой коре. Зато звуки погасли, как будто Олта отрезала от окружающего мира обитая войлоком стена. В ушах зашумело, а выстеленный корой пол накренился под ногами, словно палуба идущей в надводном положении в бурю подводной лодки.
С того момента, как тварь проникла на борт «Гордости Центурии», и до того, как пришлось отправить судно на дно, Олта не отпускало то же самое чувство. И вот – снова.
Он свистнул, вспугнув перепончатокрылых созданий, что облюбовали на ночь верхние ветви.
– Ровесники, к оружию!
Подводники всполошились. Им и так досталось за минувшие сутки, но и первая ночь на острове не сулила им покоя. Кто-то располагался на отдых в захваченных дуплах или на помостах из веток, кто-то присматривал за дикарями, кто-то патрулировал верхний ярус, куда отвели кыри. Еще не зная, откуда грядет нападение, центури приготовились драться.
Из-за переплетения лиан донесся короткий вскрик, – Олт узнал голос Нейлта. И сейчас же сверкнул плазменно-белый луч, выпущенный из импульсника.
Олт выхватил из кобуры оружие.
– Оно здесь! – завопил командир, бросаясь сквозь заросли на крик Нейлта. – Излучатели на полную мощность!
На «Гордости Центурии» им не очень-то помогла полная мощность излучателей. Тварь пряталась под внутренней обшивкой, тварь ждала в засаде среди приборов, трубопроводов и кабелей. Она выпускала тонкие, едва видимые щупальца, которые рассекали плоть и кости с одинаковой легкостью.
Но одно дело – бой в тесных коридорах и отсеках подводной лодки. Другое – на открытом пространстве. На плавуне можно было палить из всех стволов и во все стороны. Можно было использовать ручные гранаты. И Олт, бросаясь в бой, испытывал азарт и воодушевление, присущие каждому центури. Даже если враг неизвестен. Даже если его не победить.
За переплетением лиан никого не было. Брызги алой центурианской крови на кожистой листве; дыра размером с кулак в прогнившем стволе, возле ее закраин копошатся многоножки.
Олт опустил импульсник. Какое-то время он стоял, озираясь и разглядывая окрашенную в закатные цвета рябь на море.
Похоже, тварь продолжает применять трусливую тактику нападения из-за спины.
Снова раздался крик: на этот раз на самой верхотуре. По нижней площадке заметались в панике дикари; подводникам уже было не до них.
– Олт! Олт! – позвал командира Цулт.
Олт оглянулся.
– Оно повсюду! – взгляд молодого мичмана был безумен. – Оно в деревьях!
…Лейкоцит – такой была ближайшая аналогия, пришедшая на ум Тарбаку.
Подобно лейкоцитам, которые способны проходить сквозь стенки капилляров и проникать в ткани, чтобы поглотить болезнетворные агенты и инородные тела, тварь вела охоту на «органических носителей разума». Нелогичность ситуации заключалось в том, что для этой Вселенной это существо само было чужеродным. Потерявшийся, очнувшийся в чужом теле лейкоцит, который ведет отчаянную войну со всеми и вся. И он не остановится, покуда не уничтожит всех. А значит, существует только один способ выжить – не ради себя, ради Пути: любым способом отнять у человека по имени Карл связывающую его с паразитом нить.
Тарбак бесшумно выскользнул из дупла. Центури нигде не было видно. Им стало не до строптивого кыри. Плавун сотрясал грохот плазменных излучателей. Эхо выстрелов отзывалось в памяти Тарбака. Точно так же гремели они на улицах города Земли-под-Аркой.
Но сейчас центури не выйдут победителями из схватки. Здесь нет перепуганных до смерти детишек, которых можно согнать в лагерь, чтобы ставить на них жестокие эксперименты. Здесь – сама смерть, незримая и беспощадная, как судьба.
Тарбак увернулся от стремительного язычка орхидеи, перепрыгнул через поразительно подвижную колючую лиану, нашел просвет в переплетении стволов, вниз головой бросился в воду.
…Хымв слышал приказ командира: «Ровесники, к оружию!», но не повел перепончатым ухом – был занят.
Какое оружие? Зачем оно здесь, на зеленом островке, где обитает лишь кучка дикарей?
Не торопясь, Хымв выскреб последние волокна живого мяса из конической жестянки, вытер досуха пальцем, облизал его и с сожалением отбросил банку. Это был последний паек. Чем придется питаться в следующий раз, командиры умалчивали. Матрос не был глуп. На Центурии он окончил было школу мичманов, но на последнем курсе подрался со старшиной из-за самки и был отчислен. Тем не менее Хымву хватало образования, чтобы понять – для центури на Сырой планете нет ничего съедобного, иначе какой смысл столько делений времени жрать синтетику?
«Впрочем, – рассудил Хымв, – древний морской кодекс не запрещал морякам, оказавшимся после кораблекрушения на бесплодных островах Штормового пояса, употреблять в пищу больных и раненых…»
Он вытер жирные пальцы о штаны, поковырял в зубах щепочкой, прикидывая, какому из салаг сломать руку, дабы соблюсти формальности. Ни к какому определенному выводу он прийти не успел. Над головой Хымва с громким хлопком лопнул перезрелый споронос, осыпав матроса белым порошком. Матрос выругался, машинально поднял голову, не заметив, как за спиной у него стремительно развернулась усеянная крючками лиана.
…Капитан-лейтенант Олт услышал крик. Кричал центури, а значит – его подчиненный. Первым порывом командира было броситься на помощь, но он вспомнил, как всего несколько делений времени назад он пытался помочь мичману Нейлту, чей обугленный труп, запутавшийся в лианах, теперь уже успели облепить орхидеи. Увы, в дебрях плавучего острова от излучателей так же мало толку, как и в тесных отсеках подводного линкора. А тут еще окончательно спятивший от страха грог-адмирал жмется к нему, как несмышленыш к самке. Трясется и канючит. Обещает повышение и досрочный выход в почетную отставку, болван.
Выстрелы импульсников не прошли для островка даром. Дымили сухие стволы плавунов. Дышать было можно – вечный морской ветер относил дым в сторону, но и раздувал пламя. Командиру погибшей «Гордости Центурии» было совершенно ясно, что вскоре от острова останутся лишь обгорелые плавучие корни. Хотелось верить, что и Тварь сдохнет в огне, хотя бы – и вместе с обитателями плавуна.
Из дымной мглы показались темные фигуры. Олт поднял импульсник, но тут же опустил. Это были свои. Пырм, Цулт и несколько матросов. Они молча отсалютовали командиру.
– Остальные? – осведомился Олт.
– Мертвы, – отозвался механик, – или…
– Понятно! – оборвал его командир. – Слушайте мою команду, ровесники! – продолжал он. – Оставаться здесь нельзя. Если не сгорим в пожаре, то… перестанем быть центури. Предлагаю валить стволы, вязать лианами плот. Может, на другом острове нам повезет больше.
Пырм бросил несколько слов матросам, те выхватили тесаки и принялись рубить стволы. Механик занялся лианами.
– Помоги Пырму, Цулт, – распорядился бывший старший помощник.
Мичман попытался щелкнуть каблуками – вышло неубедительно.
– В чем дело, мичман?!
– Простите, командир… – пробормотал Цулт, – но… вы уверены, что среди нас… тех, кто на плоту, не окажется…
– Не уверен, – прошипел Олт, – но если ты начнешь сеять панику, тебя на этом плоту не будет точно!
– Виноват! – Цулт повторил попытку щелкнуть каблуками. На этот раз вышло гораздо лучше, тем более если учесть, что под ногами у них была далеко не палуба.
Когда мичман присоединился к механику, деловито сматывающему отрезанные лианы в мотки, словно это были обычные лини, грог-адмирал пробурчал пренебрежительно:
– Моряк должен быть всегда при деле, так, Олт?
– Да, Сылт, так гласит устав, – сказал командир. – И нам тоже не мешает следовать этому правилу.
Сылт фыркнул.
– Что я тебе, матрос первого деления службы… – процедил он. – Не стану я возиться с деревьями. Все равно, где помирать.
– Я это учту, грог-адмирал, – холодно откликнулся Олт.
Сверху посыпалась древесная труха. Отчаянно завопил матрос.
– Это Ролд! – крикнул со своего дерева Пырм.
Выругавшись, Олт полез вверх по стволу. Десятки животных, похожих на крылатых змей, облепили Ролда и рвали зубатыми клювами его в кровавые клочья.
– Прости, Ролд, – прошептал командир, нажимая на гашетку импульсника.
Крик оборвался. Мертвый матрос в клубке пламени, увлекая за собой змеекрылов, рухнул во взбаламученную воду у корней.
Олт спустился к грог-адмиралу. Сылт мрачно взирал на то, как уцелевшие моряки отчаянно пытаются освободить срубленный ствол от лиан, которые, словно щупальца подводного хищника, тянут его к себе.
– Долго возитесь, – пробурчал Олт.
Блеснула рукотворная молния. Рассеченные лианы, тлея как головни, исчезли в верхнем ярусе. Олт принялся помогать своим подчиненным. Подтащили еще один ствол. Цулт с двумя матросами начали связывать бревна.
– Двух бревен мало, – сказал механик. – Плот будет неустойчив.
Олт окинул взглядом окружающее пространство.
Островок пылал. Огненно-дымное кольцо сжималось вокруг горстки центурианских подводников. В авангарде пожара двигались островные жители – рогатые моллюски, моллюски, похожие на цветы, змеекрылы, которые ползли по стволам и лианам, нелепо топорща опаленные крылья.
«Нет, – подумал бывший старший помощник командира подводного линкора «Гордость Центурии», – они не спасаются от огня. Они ползут к нам, чтобы убивать…»
– У нас нет выбора, Пырм, – произнес капитан. – Не пройдет и части деления, как нас здесь изжарят или сожрут… Плот на воду!
Бревна, наскоро связанные лианами, застревали в зарослях. Пришлось впрягаться всем подводникам, независимо от чина. Только грог-адмирал Сылт остался безучастен. Олт зло оглянулся на него, но промолчал. Наконец плот вертикально рухнул в воду, на мгновение исчез из виду, и всплыл на поверхность.
– Всем на борт! – скомандовал Олт.
Первыми в море сиганули матросы, взобрались на плот, схватились за выступающие корни плавуна, чтобы удержать жалкое суденышко у острова, который несся к недосягаемому горизонту на огненных парусах.
Капитан высокого ранга жестом велел механику и мичману взять грог-адмирала под мышки и погрузить на плот, словно мешок с дерьмом.
– Я не потерплю дезертиров во вверенном мне экипаже, – пробормотал Олт.

11

Солнце обстреливало крохотный плот отвесными лучами.
Воха и Миха умудрились соорудить навес из листьев, под которым сгрудились Старшая с Ли и Жанкой. Ни самим близнецам, ни Зоро, ни тем более – Карлу места под навесом не оставалось. Да и нельзя было всем торчать с одной стороны плотика, который в любой момент могла опрокинуть волна.
Изнывающие от жары, братья Шимчуки служили противовесами, грузными мокрыми мешками висели они на балансирах – жердях, перпендикулярно привязанных к бревнам. Зоро ловил клейкохвосток. А Карл целыми днями сидел на противоположном от навеса крае, угрюмо глядя в прозрачно-голубую воду. Пожалуй, бывший гамбургский домушник был единственным человеком на плоту, которого не интересовал исход вынужденного плавания. Он даже на рыбу, выловленную ловким нгеном, не обращал внимания. Хотя Старшая фемен, ввиду чрезвычайности обстоятельств, и отменила былой запрет на питание рыбой кому-либо, кроме нее и приближенных. Карла не прельщала рыба, потому что его питало нечто, незримое для остальных.
Безбрежный океан будто вымер. В небе не парили змеекрылы. В волнах не резвились кхару. Косяки клейкохвостки встречались все реже. Благо запасливый Зоро успел нанизать на тонкие лианы и развесить на шестах десятка два рыбешек. Они весело серебрились на солнце, придавая утлому суденышку праздничный вид. Пологая зыбь поднимала плот на высоту пятиэтажного дома, и зоркие глаза Ли успевали охватить всю океанскую ширь. Ли искала другой остров, где можно было бы отстроить царство Старшей заново. Разочарованная в прежней своей вере в Ныряющий Корабль, китаянка искала иную духовную опору. Ли казалось, что неизвестное ей пока божество где-то рядом.
Глазастая китаянка первая заметила приближение бури. В безоблачном небе появились белые тучки, похожие на пух подстреленной птицы. Они стремительно надвигались, и за ними вырастала черно-синяя стена. Ветер засвистел в лианах, удерживающих навес. Подвяленные зноем рыбешки затрепетали, как флажки. Листья плавуна, защищающие фемен от солнца, вздыбились. Плот нагнала крутая волна, захлестнула пенным гребнем, на мгновение погрузив в зеленую глубь.
Старшая завизжала, как простая девчонка. Ей вторила Жанка. И только Ли зашлась безумным хохотом. Колотя смуглой ладошкой по бревну, она повторяла как заведенная:
– Ныряюси Корабль… Ныряюси Корабль… Ныряюси Корабль…
Буря навалилась на плот всей своей мощью. Навес унесло в первые же минуты. Миха и Воха зарычали, будто медведи, налегая могучими торсами на скрипящие балансиры. Фемен вцепились в лианы, что удерживали бревна плота вместе. Зоро кинулся спасать припасы. Он метался по прыгающему на волнах суденышку, хватая уносимые бурей низки с рыбой. Когда хлопотун-нген подпрыгнул, беснующийся океан выдернул плот у него из-под ног, и отважный карлик исчез в пучине.
Лиловое грозовое небо разорвала вспышка молнии. Карл, как ни в чем не бывало, стоял на самом краю плота, который прыгал будто сноровистая лошадь, но не мог стряхнуть с себя тщедушного воришку. Перепуганная Ли во все глаза таращилась на это диво. В свете молний ей казалось, что из бурного моря к Карлу тянутся белесые нити и не позволяют ему свалиться. Сердце юной любительницы фантастики, до сего мгновения почти остановившееся от ужаса, теперь затрепетало от восторга. Впервые в жизни Ли видела настоящую магию.
– Юйцзин! – взвизгнула она, на четвереньках бросаясь к Карлу. – Юйцзин!
Благополучно добравшись до края плота, Ли схватила нового кумира за лодыжки, тоненьким голосом повторяя имя морского божества, когда-то почерпнутое из книги по древнекитайской мифологии. Ее маневр не остался незамеченным Жанкой.
– Ах ты курва, – пробормотала она.
Собственнический инстинкт оказался сильнее инстинкта самосохранения. Жанка отпихнула от себя Старшую, которая цеплялась за все, до чего могла дотянуться, и кинулась на китаянку, посмевшую покуситься на Карла Фишера. Она впилась в мокрые волосы бывшей студентки Николаевского кораблестроительного, оторвала ее от лодыжек своего возлюбленного, который будто пришитый умудрялся оставаться на краю плота.
– Юйцзин! – в отчаянии крикнула Ли, пропадая в волнах вместе с ревнивой соперницей.
…Тарбаку повезло. Кхару приняли его как родного.
Сбежав с обреченного островка, он сразу ушел в глубину, чтобы миновать мутное облако загрязненной воды. От глубинного давления Тарбаку стало дурно. Рефлексы заставляли его срочно подниматься к поверхности, но разум напоминал о кессонной болезни, которая убила не одного его соплеменника еще там, на Земле-под-Аркой. Медленно всплывая к солнечному кругу, просвечивающему сквозь изумруд океанской толщи, Тарбак наткнулся на стаю разумных рептилий. Они резвились в прогретой воде, ласково пошлепывая друг дружку передними плавниками. Было похоже, что эти создания полностью довольны жизнью. А ведь безупречная, почти голографическая память Тарбака хранила совершенно другие образы. Мрачные города-каньоны, на улицы которых с заоблачной высоты низвергаются водопады. Рыжие от ржавчины железные башни, короткими импульсами микроволн передающие энергию на расстояние. Диковинного вида летательные аппараты, скользящие вдоль силовых линий. И хозяева всего этого – существа с холодной кровью и невыразительным взглядом рептилий. Они не знают праздности и искусства. Вся жизнь их посвящена неутомимому, почти изуверскому транжирству природных ресурсов родной планеты. Если бы не некоторые черты, сохранившиеся в облике кхару, Тарбак ни за что бы не поверил, что эти беззаботные водоплавающие происходят от расы великих инженеров и воинов со скалистой планеты Морог…
Заметив чужого, кхару не испугались. Они окружили Тарбака стремительным хороводом, и таким образом проводили его до поверхности. Тарбак вынырнул, подождал, покуда организм приспособится к легочному дыханию. Потом осмотрелся. Выскакивающие, словно поплавки, закругленные головы кхару мешали обзору. Тем не менее Тарбак сумел разглядеть маленький плот, отчаливший от пылающего острова. На этом плоту было то, в чем он нуждался сейчас больше всего на свете. Но Тарбак понимал, что обладатель этой, остро необходимой Наблюдателю Пути вещи уже полностью покорен паразитом и ни за что не расстанется с тем, чем владеть не должен.
Тарбаку ничего не стоило догнать плот прямо сейчас. Выскочить из воды, схватить человека по имени Карл за горло, сбросить в океан, и увлечь на глубину. Никакой иновселенский «лейкоцит» не придаст своему носителю способность обходиться без кислорода. Но Тарбаку, пережившему «Зеленую лужайку», претило хладнокровное убийство разумного существа. К тому же Карл приходился ему в некоторой степени родственником. По крайней мере, до тех пор, пока паразит находится в нем. Нет, нужно изыскать иной способ завладеть… биофокатором.
Тарбак почти не удивился тому, что это слово выскочило вдруг на поверхность его сознания. Да, именно так называл Крабар – старший конструктор-испытатель Миссии Наблюдателей – изящную золотистую пластину. Биофокатор настроен на частоту биополя «лейкоцита» и способен им управлять. Крабар и его сподвижники мечтали подобрать ключик к Проводнику, полагая, что распределенный мегаорганизм «лейкоцита» и межпространственный червь Проводник – общего происхождения.
Как бы то ни было, но чтобы добраться до Проводника, сначала нужно вернуть биофокатор.
Волны уносили плот все дальше.
Кхару осмелели, принялись лопотать на языке, который все еще напоминал свистящую речь их предков. Тарбак прислушался, отслеживая различия, запоминая интонацию и особенности произношения.
– Пальцерукие… на… водоплавающих деревьях… – осторожно, на пробу произнес он.
Рептилоиды наперебой загомонили.
– Пальцерукие…
– Плавающие деревья…
– Плот…
– Они называют это – плот…
– Да, да, плот! – подхватил Тарбак. – Плот пальцеруких. Удержать зрением. Издали. Не показывать себя пальцеруким.
– Игра! – радостно откликнулись кхару. – Мы видим пальцеруких. Они нас – нет. Начинаем! Нет терпения!
И они начали. Десятки упругих блестящих тел заскользили в пологих волнах. Тарбак быстро отстал от них, но кхару не бросили своего товарища, придумавшего такую замечательную игру. Они подхватили его под руки и потащили с собой. Погоня продолжалась до начала шторма. В первые минуты кхару нравилось нырять в гигантских волнах, но когда засверкали молнии, им наскучила игра. Они утратили интерес к плоту и пальцеруким и стали кружить на месте, при каждом ударе грома ныряя в спокойную глубь. Но Тарбаку кхару уже были не нужны. Он настиг плот и уже не скрываясь наблюдал за ним.
Пассажирам самодельного плавсредства приходилось туго. Океанская буря уносила их одного за другим. Тарбак видел, как кубарем скатились в воду две юных самки. Как сломались жерди балансиров, и громадные телохранители Старшей остались с океаном наедине. Сама Старшая цеплялась за жизнь до последнего, но лопнули связывающие плот лианы, и бывшая живая богиня плавучего острова провалилась между бревен. И только Карл продолжал торчать над остатками плота, словно был с ним одним целым. Впрочем, в каком-то смысле это так и было. Тарбак прекрасно чувствовал пульсацию псевдоподий «лейкоцита», которые в критической ситуации становились прочнее стальной струны и бритвеннее мономолекулярной нити.
Тарбак одним прыжком вырвался из взбаламученной воды и оказался за спиной Карла. Паразит почувствовал приближение еще одного носителя. Выбросил пучок псевдоподий, ощупал лицо Тарбака, будто слепец, пытающийся распознать гостя. Не обращая внимания на это ощупывание, Наблюдатель Пути шагнул к своему невольному собрату. Повернул лицом к себе. Во вспышке молний разглядел белые, как у вареной рыбы, глаза Карла. Из-за пояса коротких обтрепанных штанов торчала пластина биофокатора. Тарбак выдернул ее. Нащупал выпуклые пиктограммы управления. Карл застонал, и безвольной куклой сполз на остатки плота. Подчиняясь новой конфигурации полей, «лейкоцит» покинул Карла Фишера. Тарбак потратил еще несколько минут, чтобы куском лианы привязать лишившегося сознания человека к бревну, а после – беззвучно канул в беснующемся океане.

* * *

Давно не встречал пальцеруких. Я бы не прочь послушать, как они рассказывают истории. Пальцерукие знают много удивительного. Их слова могут показаться излишне сложными или даже лишенными смысла. Но стоит только задуматься, и туманное станет ясным. Народ Кхару думает все меньше и меньше. Мы живем одиноким дрейфом и подводной охотой; для того и для другого не нужно много мыслей. И истории пальцеруких помогают народу Кхару отсрочить сон разума.
Может, на плоту есть кто-то живой?
Пальцерукий лежит ничком на стеблях и смотрит в небо, как делал и я какое-то время назад. Он пытается отогнать тонкой рукой грызух, что кружатся над его лицом и грудью.
Сначала я привлекаю внимание пальцерукого пением, затем бью ластом по воде так, чтобы сверкающие в сиянии огненного круга капли окатили его с головы до ног.
Пихаю хлипкий плот в бок и прошу: «Расскажи!» Подныриваю под плот, оказываюсь с другой стороны, снова толкаю плот и повторяю свою просьбу.
Пальцерукий приподнимается на локтях, с изумлением и одновременно мольбой глядит на меня.
«Я умираю! – хрипло шепчет он. – Какие, к чертям собачьим, рассказы!»
В досаде погружаюсь на глубину; вонзаюсь в воду, как врезаются клыки в плоть добычи. Когда прохлада нижних течений остужает мне голову, я спешу на поверхность.
«Чем тебе помочь?» – интересуюсь у пальцерукого.
«Ради всего святого, добудь воды!»
Это так, на Ша-Дааре, покрытом от края до края океаном, самая большая ценность – вода. Но не простая, а чудесная: та, что льется с пасмурных небес в непогоду. Еще она есть в стеблях зеленых плавунов. Но у меня такой нет, и нигде поблизости ее не найти. Я с сожалением качаю головой.
«Болтливая рыба, – обращается ко мне пальцерукий. – Слушай сюда. Севернее я видел колонии плавунов. Подтолкни мое корыто! Всего день пути… Не дай сдохнуть! А я за это расскажу столько историй, сколько тебе ни один фраер на Ша-Дааре не наплетет!»
Недоверчиво баламучу хвостом воду. Дел неотложных у меня нет, и решительно все равно, в какую сторону плыть.
«По рукам!» – говорю ритуальные слова пальцеруких.
Затем упираюсь в плот плечом. Толкаю против течения.

Глава пятая. Арсиана. Плачущий бог

1

В тринадцатый день поры Всеобщего Ликования, выпадающей по завету Смеющегося Бога Шу-Арреля на первую четверть весны, То Нда Хо Гаррель снова сорвался. Проступок, совершенный им в святую для каждого арсианца пору, не мог заслужить прощения, и его не простили.
Гаррель и Харрель-Но ругались в тот вечер, им вторил гром, и дождь поливал слезами, словно предвидя то, что произойдет далее, оконные стекла квартиры-студии, которую снимал модельер вместе со своей лучшей моделью.
Началось с того, что Гаррель промок до чешуйки, когда добирался домой на дешевом фуникулере, рассчитывая таким образом сэкономить пару зелененьких билетов. Туман заполнил пропасть между двумя небоскребами Первого Ареала со скоростью лавины. Засверкали молнии, хлынул дождь со снегом. Фуникулер полз, часто останавливаясь, к приемной террасе похожего на скалу многоквартирника, и Гаррель думал, глядя на растворяющиеся в тумане канаты, что пройтись пешком было бы гораздо быстрее и безопаснее.
…Нет. Началось с того, что директриса Ель-Сар вызвала его в свой кабинет для приватного разноса. Тезисы директрисы были прежними: эскизы – богомерзки, Гаррель тренд не ловит, лепит или опостылевшее ретро, или малопонятный целевой аудитории неформат – тешит собственные амбиции! – заказчики и учредитель недоумевают – за что модельер получает зелененькие билеты? Гаррель не стал спорить и говорить, что жалованье ему задерживают с конца зимы, что примерно в это же время возникли дурацкие претензии, раньше их не было, и что кто-то из присутствующих здесь – идиот. Либо идиот – он, поскольку до сих пор не внял замечаниям, либо идиотка – директриса, потому что смотрит и в упор не видит его работу. Вместо этого он тихо спросил: «Харрель-Но?» Директриса позеленела, поклацала зубами, не в силах сдержаться, или, не имея привычки прятать чувства. «Я тебе глаза выцарапаю! – прошипела Ель-Сар. – Оставь мальчика в покое, бездарная нищая образина!» Гаррель вздохнул и улыбнулся: «Негоже давать волю гневу в святую пору». «Не корчь из себя святошу! Харрель-Но – мой! И упаси тебя все боги и демоны Сфер преследовать его! Мой! Мой!»
…В коридоре дома, где он снимал квартиру, Гаррель столкнулся с парой Треклятых Жрецов в черных одеждах. Торопливо уступил им дорогу, прижавшись к стене мокрой спиной. Натужно рассмеялся жрецам вслед, надеясь, что эта встреча не сулит грядущие беды.
Харрель-Но сидел на матраце, брошенном на замусоренный пол. Из одежды на модели были лишь мини-шорты и белые заношенные носки. Харрель-Но уплетал копченую птицу, купленную в быстрокорме, а кости, шкурки и жир швырял куда попало.
Гаррель остановился в дверях, упер руки в бока, и попытался понять, что сильнее всего в этот момент его выводит из себя.
Приторно-красивая, похожая на лицо юной самочки, физиономия Харреля-Но? Его лоснящаяся от потеков птичьего жира безволосая грудь? Его желтые пятки, выглядывающие из дыр на носках?
А может, то, что Харрель-Но потратил зелененькие билеты на роскошную жратву, хотя за квартиру до сих пор не уплачено и они не могут накопить нужную сумму? Или то, что модель умял копченую птицу сам, не дождавшись Гарреля?
А может, все это вместе плюс бардак в квартире и терпкий запах феромонов директрисы Ель-Сар, который остался на легкомысленном наряде Харреля-Но, что валялся сейчас на полу, и на его шелковистой, так и хочется прижаться щекой, коже?
– Ты обещал определиться, – буркнул Гаррель.
– Улыбнись, – ответил с набитым ртом модель. – Праздник нынче…
– Ты обещал определиться и стать самкой! – повторил сипло Гаррель.
– Ты можешь говорить мне «она», если тебе так нравится больше. Я ведь не возражаю, – Харрель-Но рыгнул, потом поглядел на модельера нежно-зелеными с янтарными крапинками глазами и сказал примирительно: – Ну, к чему эта спешка, остроухий? Сказал, определюсь – значит, определюсь. – Он посмотрел на то, что осталось от птицы, и добавил: – Извини, я начал лопать и не смог остановиться. Ты же меня знаешь. Я – прожорливый.
– Ты спишь с Ель-Сар! – почти выкрикнул Гаррель.
Харрель-Но отхватил острыми зубами кусок грудки, бросил объеденную тушку на матрац, вытер руки о шорты.
– Ревнуешь, значит? – проговорил он, жуя. – С директрисой спят все, чтобы ты знал. Все, кроме тебя. Потому что ты не в ее вкусе. Ты вообще ни в чьем вкусе. Ты – уродливый закомплексованный нищеброд, который мечтает обладать самой красивой самкой Первого Ареала, как только она себя осознает.
– Ты – паразит, который использует всех и вся, чтобы только набить брюхо и заполучить очередную побрякушку! – выпалил в ответ Гаррель. – Ты клялся, что станешь моей самкой и родишь наследника, но тебе просто было нужно попасть в модельный бизнес!
– Нет, остроухий, нет… – Харрель-Но покачал головой. – Просто я пожалел тебя. Что-то такое было в твоих глазах… Что-то такое, что мне стало страшно и больно, едва я заглянул в них… Ты был, как само одиночество. Шел опустошенный и больной. Тебя снова кто-то обидел, снова указал на то, кем ты являешься на самом деле. И ты бы выпрыгнул из окна, если бы в твоей жизни не появился я.
– Ты – мерзкая похотливая тварь, которую Смеющийся Бог наделил двумя наборами, чтобы ты достигал самых низменных целей! Ты никогда меня не любил! Ты врал мне все время!
– Да, Гаррель! Я извращенец и грешник! И я с тобой, потому что ты другого не заслуживаешь! Ты сам себе врал, полагая, что я стану длинноногой самочкой-домохозяйкой! Посему ты будешь пользоваться тем, что есть, пока я позволяю. Потому что только я могу представлять достойно то безвкусное тряпье, которое ты считаешь своими шедевральными работами! Без меня ты никто! Это я сижу с тобой ночами, когда ты льешь слезы над безнадежными эскизами! Твои самые удачные идеи и находки подсказаны мною! Только благодаря мне ты держишься на плаву вопреки своей никчемности, и это я упросил Ель-Сар не выбрасывать тебя на улицу!
Гаррель ударил Харреля-Но ногой в лицо.
Но не потому, что ему доводилось бить ногами кого-то раньше. И не потому, что хотел ударить как можно сильнее.
Просто это было удобно: Гаррель стоял, а Харрель-Но сидел.
Потертый до такой степени, что скоро придется показывать сапожнику, мысок ботинка угодил модели в скулу. Харрель-Но клацнул зубами и упал на спину.
Гаррель почувствовал прилив адреналина, а вместе с ним – эйфорию. В голове зашумело, замусоренная, сумрачная квартира как будто заполнилась теплым матовым свечением. Гаррель покачнулся, словно перебрал хлебной закваски, но все же устоял.
Харрель-Но закашлялся, выплюнул на матрас недожеванные остатки птицы.
– Жи… жи… животное, – простонал он и тут же прокричал сдавленным от подступающих слез голосом: – Как ты посмел! В лицо, да? Мне же на работу завтра!..
Гаррель брезгливо тряхнул руками. Он больше не злился. Он чувствовал себя опустошенным. Сейчас бы просто снять мокрую одежду и посидеть, прижавшись спиной к теплому радиатору. С планшетом и карандашом, выводя на бумаге какие-нибудь закорючки. И желательно – в тишине…
– Подлое животное! – вскричал Харрель-Но. Он завозился на полу, затем поднялся. Ноги – полусогнуты в коленях, локти прижаты к бокам, кулаки сжаты. У Харреля-Но было мускулистое, поджарое тело. Гаррель сам подарил модели абонемент в тренажерный зал, потому что заботился об этом лживом и неблагодарном куске дерьма.
Физически сильный, но в душе – слабак и истерик, как и все неопределившиеся. Ему бы успокоиться, притихнуть, забиться в угол и тихонько выплакаться, а потом отыграться на отходчивом и зависимом Гарреле…
На скуле модели выступила кровь. Собралась блестящей рубиновой каплей под роговой пластиной. Гаррель смотрел на эту жидкую драгоценность, точно завороженный. Ему казалось, что в ней он видит свое искаженное отражение. И, быть может, именно оно показывало истинную суть Гарреля, и таким он был в глазах каждого жителя Первого Ареала – безобразным, гротескным.
Харрель-Но кинулся на Гарреля. Первым делом он пнул любовника между ног. Затем вцепился ногтями в лицо.
Гаррель рос с двумя старшими братьями. Его определение затянулось до подросткового возраста. Пока оно не случилось, старшие всячески издевались над младшим: помимо подзатыльников и оскорблений, каждый вечер они стягивали с него штанишки, чтобы проверить, что же там, в конце концов, получилось. Старшим очень хотелось сестренку. Но Гаррель стал тем, кем он должен был стать. А еще он научился держать удар и, давая сдачи, бить наверняка, как в последний раз; только так можно было осадить двух подонков, с которыми приходилось жить под одной крышей.
И сейчас он отреагировал раньше, чем подумал. Боли в паху он не ощутил, боли от царапин на лице – тоже. Но руки Харреля-Но были липкими и тошнотворно воняли копченой птицей, Гаррелю стало трудно дышать. Квартира все еще утопала в матовом свечении, он плохо понимал, что делает.
Ударил с полуоборота правой Харрелю-Но в грудь. Отстраненно зафиксировал сухой треск ребер. Ударил левой Харрелю-Но в лицо.
Харрель-Но отпрянул. Теперь он глядел на Гарреля с ужасом. На губах модели выступила кровавая пена.
– Может, ты успокоишься? – тяжело дыша, предложил Гаррель.
Еще несколько секунд они смотрели друг на друга: зеленые с янтарными крапинками глаза – против огненно-черных, пылающих. Затем Харрель-Но бросился к окну.
Он заколотил ладонями по стеклу и завопил, рыдая:
– Помогите! Помогите кто-нибудь! Пожалуйста… Он меня убьет!
Матового света в квартире стало еще больше, и было так тепло, словно Гаррель погрузился в бассейн у горячих источников на окраине Первого Ареала, к которым пускали за два зелененьких билета. Он так долго не позволял себе этого удовольствия. Оказывается, вызвать те же ощущения проще простого…
Гаррель поддел мыском матрац, отшвырнул с дороги. Шагнул к Харрелю-Но и схватил его сзади за шею. Крепко схватил, до хруста в пальцах.
– Заткнись, заткнись, заткнись… – прошипел в унизанное серебряными кольцами ухо модели; и Харрель-Но поперхнулся криком. – Убирайся!
Гаррель швырнул любовника через квартиру к дверям. Тот, позабыв об одежде, выпрыгнул за порог. Следом за ним Гаррель отправил и обглоданную птичью тушку. Но проклятая жратва ударилась об косяк и срикошетила обратно в квартиру.
Матовое свечение иссякло. Тепло тоже. Как-то одновременно, точно щелкнули выключателем. Он снова был один на один с сумрачным, грязным пространством, а за окном все так же монотонно шелестел дождь.
Стало очень тяжело. Так тяжело, что одно из сердец Гарреля остановилось, и модельер, словно подкошенный, рухнул на пол.
Из последних сил он потянулся к матрацу, подцепил кончиками пальцев и придвинул к себе. Забрался под него, словно под одеяло. Уставился на дрожащий квадрат света, что падал из окна на высокий потолок. Больше всего в тот момент он желал, чтобы второе его сердце встало тоже. Но Смеющийся Бог был милосерден. Как всегда – до отвращения, до сардонической гримасы и боли в зубах милосерден.
…Он проснулся от шума.
На лестничной площадке громыхали тяжелые ботинки. Кто-то говорил, не особо таясь, но в то же время стараясь быть не слишком громким.
Хлопнула дверь, и квартиру в считаные мгновения заполнили силуэты. Заметались по стенам и полу пятна фонарей. Одно из них легло Гаррелю на лицо.
– Улыбайся, – проговорили снисходительно. – Это полиция.

2

Сквозь зарешеченное окно Гаррель видел дрожащие канаты фуникулера, редкие клубы угольного дыма и плакат с предвыборной рекламой на стене доходного дома напротив полицейского участка.
«Голосуй за Партию Традиций и Стабильности, лидер – лорд Орхо Со Нон Наррель! Нет бракам неопределившихся! Нет ереси! Нет богомерзкой науке!»
Ему казалось, что он изучил лицо лорда как свое собственное. Каждую чешуйку, каждый роговой вырост. Но стоило закрыть глаза, и он снова видел кровавую пену на губах Харреля-Но. И то, как модель бьет ладонями по оконным стеклам в неподдельном ужасе, словно собирается выпрыгнуть с двадцать третьего этажа.
К Гаррелю подошли. Дохнули застарелым перегаром. Забубнили с ленцой:
– Ходит слушок, что ты с неопределившимся забавлялся…
Гаррель поднял голову. Перед ним стоял плотный длиннорукий арс. Рыло потомственного алкоголика, вонючая одежда бродяжки, босые ноги, покрытые заскорузлой грязью.
– Эко же тебе не повезло… – сокамерник покачал головой, роговые наросты на которой походили на ржавые лохмотья. – Знаешь, что с такими, как ты, затейниками делают в Приветливом Доме? Заставляют переопределяться… но, может, тебе и понравится… – Он оскалился, показал гнилые зубы.
– Сядь на свое место и не порть воздух! – бросил ледяным тоном Гаррель.
Бродяжка отступил.
– Ухожу-ухожу. Меня-то подержат для виду и отпустят, потому что греха на мне нет. А вот тебе я не завидую, совсем не завидую.
В коридоре загремело. Кто-то шел, проводя дубинкой по решеткам. Бродяжка сейчас же отпрыгнул к своим нарам. Стук оборвался, за решеткой двери возник силуэт полицейского.
– Гаррель, То Нда Хо? – прозвучал скучный голос.
Гаррель встал, подошел к решетке.
– Это я.
Клацнул замок, дверь приоткрылась.
– Выходи.
Полицейский провел Гарреля в комнату для допросов. Модельер ожидал увидеть следователя, вот только следователя там не было. Вместо него на табурете сидел, ссутулившись, Треклятый Жрец в черном балахоне. Полицейский подтолкнул Гарреля ко второму табурету и проворно выскочил в коридор. Гаррель тоже кинулся к выходу, но дверь захлопнулась перед его носом.
– Смеющийся бог больше не улыбается тебе, – проскрипел жрец. – Скорби – зло пришло в Сферы!
– Я знаю, – ответил Гаррель, с трудом заставляя себя повернуться к Треклятому лицом.
– Сядь! – приказал жрец, и Гаррель чуть было не сел сразу возле порога. Но спохватился и подошел к табурету, опустился на сиденье. Настороженно поглядел на арса в черном балахоне. Под капюшоном тлели, точно две лампады, глаза, и пахло от жреца какими-то благовониями, Гаррель не мог понять – какими именно, все-таки он вел светский образ жизни и храмы любых богов обходил стороной.
– То Нда Хо Гаррель, – произнес, словно выругался, жрец, – нанес увечья своему сожителю Харрелю-Но, в результате чего тот временно лишился трудоспособности. Это ведь уже второй случай, когда тебя доставляют в участок по обвинению в хулиганстве и членовредительстве?
– Это так, безрадостный, – ответил Гаррель.
– Что произошло в первый раз? – Взгляд жреца уперся модельеру в переносицу, словно сверло.
Гаррель передернул плечами. Дело это было давнее, он надеялся, что все успело забыться. Ан нет. Полицейские архивы Первого Ареала помнят всё.
– Я был студентом. Учился на модельера одежды и обуви. Денег не хватало, – выдавал порциями Гаррель; врожденный страх перед Треклятыми Жрецами, которые всегда унылы вопреки заветам Шу-Арреля, мешал вести мысль.
– Продолжай, – потребовал жрец.
– Я подрабатывал на стройке. Чернорабочим. Мы возводили небоскреб банковского центра. И народ в чернорабочие шел всякий. В основном с окраин и из сел.
Там были арсы, вроде его старших братьев. Студент-модельер упорно не вписывался в коллектив. С первых дней работы он стал объектом для подтрунивания и розыгрышей. Шутки шутками, клички кличками, Гаррель не был мальчишкой, и его подобная чепуха давно не тревожила. Но когда полупьяная компания попыталась отнять у него жалованье, он взялся за обрезок арматуры и выпустил пар. Двух он отправил на больничную койку, еще двое отделались синяками и ссадинами. В тот раз обошлось лишь профилактической беседой с инспектором полиции, и еще декан факультета по-отечески пожурил его, посоветовав держаться подальше от плохих компаний.
– Расскажи о своей семье, – потребовал жрец.
– О семье? – Лещинский почувствовал, что кровь ударила ему в роговые выросты на скулах, порождая зуд. – Все мои близкие погибли, безрадостный. Причем давно.
– Как это случилось? – Пламя в глазах жреца разгорелось ярче.
– Авария фуникулера… кабинка сорвалась с приемной террасы.
– И уцелел лишь ты?
– В тот день я готовился к выпускным экзаменам в муниципальной библиотеке, безрадостный. Я не мог быть с родными.
– Значит, у тебя никого не осталось? – с плохо замаскированным нетерпением осведомился жрец.
– Это так, безрадостный.
Жрец хмыкнул. Огонь его глаз померк. Гаррель не знал, что и подумать. Само вмешательство в его дело ордена Треклятых пугало сильнее, чем перспектива оказаться в Приветливом Доме по «неавторитетной» статье. И еще этот интерес к его прошлому. Нет, Гаррель не был в тот день в библиотеке. Он сутками пропадал на баррикадах, когда электрорадикалы сражались против полиции и, как они наивно надеялись, против преступной власти в лице старых консерваторов, вознамерившихся задушить цивилизацию Арсианы в угольном дыму. Гаррель в боях участия не принимал, он добывал для повстанцев еду, отливал пули, заботился о раненых, был проводником и связным. Сражения были жестокими, полиция стреляла на поражение, но бунтари успешно держали оборону, хотя, конечно, до дворца сената им продвинуться не позволили. В конце концов на улицы вышла кавалерия, и мятеж подавили. Многих электрорадикалов арестовали, но Гаррелю посчастливилось. Его имя не фигурировало в сводках, казалось, что Гарреля и вовсе не заметили в том кровавом водовороте. Он вернулся домой только затем, чтобы набить карманы отцовскими зелененькими билетами и бежать в провинцию. Позднее, когда волнения бы улеглись, Гаррель собирался перебраться во Второй Ареал, где дома были пониже и имелись целые кварталы, в которых жили поэты, художники, музыканты. Он вернулся и понял, что бежать уже не имеет смысла. А зелененькие билеты семьи позволили уйти на дно, не покидая столицу.
– Что скажешь об электрике? – сурово спросил жрец.
Гарреля бросило в пот. Ему подумалось, что Треклятый умеет читать мысли. Такое предположение могло оказаться правдой, учитывая, какие слухи ходили об этом ордене.
– Отвечай! – скривил рот жрец. – По-твоему, полезны ли электрика, радиосвязь и прочие новшества?
– Я не могу знать, – пролепетал Гаррель. – Я обыкновенный арс, и электрика – не моего ума дело. Пусть решает сенат и жреческий синклит. Да, как они решат – значит, так оно и есть.
Жрецу ответ явно не понравился. Он захмыкал, забарабанил пальцами по коленям. Гаррелю показалось, что Треклятый разочарован. Попробуй угадай верный ответ при таких условиях. Все равно, что играть в «шутку Шу-Арреля», когда в барабан револьвера заряжают лишь один патрон, и участники по очереди приставляют дуло к виску и спускают курок.
– Я беседовал с директрисой Ель-Сар, – неожиданно сообщил жрец. – Она написала о твоей якобы профнепригодности всем директорам модельных агентств. Даже если суд вынесет тебе мягкий приговор, то карьере все равно конец. А зелененьких билетов у тебя совсем нет. Ты окажешься на улице, и в скором времени, учитывая твою склонность к агрессии, снова попадешь в неприятности… – Жрец замолчал, пощелкал языком, выбрал еще более мерзкие интонации и договорил: – Но суд может вынести приговор по всей строгости…
Гаррель заерзал на табурете. Пока ни один из возможных вариантов развития событий не вел к счастливой развязке. Он внимал словам жреца, ощущая, как оба сердца замирают от волнения.
– Я могу поступить следующим образом. – Жрец чуть наклонился к Гаррелю и заговорил вкрадчиво, как обольститель: – В моей власти объявить твой проступок богохульством и забрать тебя сейчас же в обитель ордена.
Заметив, что Гаррель вздрогнул, Треклятый продолжил:
– Я мог бы поступить так без этой беседы. Назовем ее частью сделки. Орден готов оказать тебе доверие в обмен на твою добровольную готовность сотрудничать.
– Какая сделка?.. – через силу спросил Гаррель. В голове его возникали картины одна другой ужаснее: массовые сожжения арсов на площадях, пытки в подвалах, медицинские эксперименты. Сейчас, конечно, не средние века, когда Треклятые Жрецы бесчинствовали, искореняя еретиков, но попадаться в руки этим фанатикам определенно не стоило. Даже если дела совсем плохи, даже если нет просвета…
– Это можно назвать паломничеством, – ответил жрец, – которое должно совершиться по велению души и сердец.
– А если я не почувствую веления души и сердец? – осторожно усомнился Гаррель.
– Мне было видение, – тихо, по слову, проговорил жрец. – Ты прошел обучение и присоединился к Черному Братству. Бесспорно, что случится именно так.
Гаррель опешил. Картины в его голове изменились, но не стали менее ужасными. Психотропные препараты, промывка мозгов, ритуальные самоистязания… Что там еще могло твориться, за стенами храма Треклятых Жрецов?
– Когда ты вошел в эту комнату, я тебе сказал, что зло пришло в Сферы. – Глаза жреца пытливо пылали. – Ты ответил, что знаешь. Почему?
– Я… – Гаррель огляделся, словно надеялся отыскать на стенах, нуждающихся в побелке, подсказку. – Потому что это правда, безрадостный…
На самом деле он не мог объяснить, почему он ответил именно так. Была какая-то необъяснимая уверенность, он просто знал, что некое зло действительно разрастается внутри Сфер, словно гниль. Зло – иррациональное, деструктивное, непознаваемое, безразличное ко всему и вся. Оно просто расширяется, перерабатывая материю в ничто.
На сей раз воображение нарисовало чудовищную пасть, похожую на воронку с расположенными по кругу клыками.
– Ты чувствуешь, – нараспев произнес жрец и тихонько заухал.
– Я ничего не понимаю, – Гаррель растерянно потер виски. – Наверное, я просто схожу с ума.
– Нет, – капюшон Треклятого качнулся. – Ты одной ногой в иной Сфере. Идем со мной, и они откроются тебе все, словно соцветия по весне. Бесчисленное множество миров. Там живут святые и еретики, арсы с волосатыми головами и гладкой кожей, одни создания, похожие на птиц, другие – на уродливых детей, и те и другие молятся своим богам, не зная ни о Шу-Арреле, ни о его безрадостной ипостаси.
У Гарреля заныло в груди. Оба сердца теперь стучали попеременно, ускоряя ток крови. Гаррель опустил глаза, посмотрел на свои поношенные брюки, которые он сам себе пошил, на свои старые ботинки, которым вот-вот придется искать замену.
И ему отчаянно захотелось чуда. Сбежать бы подальше, вырваться за пределы этого мира. Куда-нибудь в другую Сферу. Туда, где он сможет начать все сначала. Где никто с первых дней не будет пытаться его сломать, где он сможет полностью раскрыть свой талант, где будет заниматься любимым делом под ласковым солнцем.
– Скажи… – обратился он к жрецу, не поднимая взгляда. – Эти другие Сферы… речь ведь не идет о наркотиках?
– Нет, – капюшон жреца снова качнулся. – Вера может привести тебя к вершинам экстаза, но знания подарят несравненно больше.
И тогда Гаррель решился.

3

Жизнь менялась, но Гаррель не мог понять, правильный ли путь он выбрал на развилке.
Обитель Шу-Арреля Раздосадованного находилась на плато, в кольце ступенчатых скалистых гор с заснеженными вершинами. Чаще всего над плато висели косматые тучи, ледяной ветер же дул бесперечь. Узкое шоссе вилось черной лентой, уводя от ворот обители в лабиринт скал и в метель.
Низкая, но толстая стена с бойницами опоясывала владения обители. Здесь был храм безрадостной ипостаси Шу-Арреля, корпус консистории, учебный корпус, научный корпус, жилые корпуса для храмовников и для неофитов, библиотека, трапезная, машинный двор и прилегающие к нему ремонтно-сборочные мастерские и кузница. Здания теснились по обе стороны узкого, но протяженного двора, за исключением храма, который располагался напротив ворот, в торцевой части владений. Были еще огороды и теплицы. За стеной же свободную часть плато занимали два кладбища: древнее, со странными многогранными надгробиями, покрытыми полустертыми надписями на мертвых языках, и новое – на порядок обширнее. Безусловно, древние надгробия внушали неофитам трепет, никто не знал, чей прах покоится под ними: быть может, первоарсов, пришедших из-за океана, или же живых богов Арсианы, некогда совершавших подвиги в этих краях. Однако, побывав на новом кладбище, неофиты получили куда больше пищи для размышлений, ведь больше половины могил принадлежали таким же новичкам, как и они, которые погибли либо при попытке к бегству, либо во время мятежей, что время от времени случались в стенах обители. Беглецы чаще всего замерзали, не преодолев и половины пути до ближайшего поселения. Кто-то погибал, оказавшись на пути лавины или оползня, кто-то срывался в глубокие, точно прорезанные кинжалом в скалистом теле Арсианы, пропасти. Жрецы дотошно расписывали на могильных камнях, как и почему оборвалась жизнь того или иного неофита, словно надеялись, что остальные новички извлекут из этого мораль. И они не ошибались; новоприбывшие действительно призадумывались, почесывая роговые наросты.
…Гарреля привезли в компании восьми таких же неудачников и изгоев. Грузовой паромобиль долго-долго взбирался по горной дороге, подбираясь к обители. В кузове было тепло, а иногда даже жарко. В котле булькал кипяток, гудело в топке ненасытное пламя, все восемь колес мерно шелестели по асфальту. Треклятый Жрец сидел бок о бок с будущими неофитами, его присутствие подавляло, поэтому те всю дорогу помалкивали, глядя уныло перед собой.
В обители Гаррелю пришлось сменить костюм, плащ и шляпу на безыскусную крестьянскую, но качественную одежду из шерсти. Сверху полагалось надеть черный балахон, и какое-то время модельер держал его на вытянутых руках перед собой, словно боялся, что ткань может быть пропитана ядом, как это часто описывали в старых приключенческих романах. Когда же он все-таки накинул балахон на плечи, то ничего не изменилось. Совсем ничего.
Новоприбывшим показали их покои – похожие на пещерки однокамерные кельи в отдельном крыле жилого корпуса. Сквозь узкое оконце виднелась припорошенная снегом теплица и кусок стены. Гаррель подошел к своей койке и невольно улыбнулся: на комплекте постельного белья лежал планшет, запечатанная пачка бумаги и с десяток карандашей.
В трапезной пахло кислой похлебкой и жареным фаршем. Гаррель осмотрел собравшихся за столами и прикинул, что в обители живут примерно с полсотни неофитов и сотни две Треклятых Жрецов, именующих себя Черным Братством.
Перед тем как дежурные по кухне разлили по тарелкам похлебку и безрадостные принялись греметь оловянными ложками, пожелал высказаться настоятель обители. Он, кряхтя, приподнялся над стулом, украшенным затейливой резьбой, и проговорил, сверкая из-под капюшона глазами:
– Сегодня я вижу новые лица. Всех вас направил сюда Раздосадованный Шу-Аррель, и на каждого неофита у него свои планы. Среди вас есть люди искусства – художники, дизайнеры, писатели-фантазеры – те, кто в своем сознании создает новые Сферы. Вам будет легче, чем остальным, преодолеть физические преграды, посетить множественность Сфер, затем вернуться в наш мир. Придет время, и вы сполна получите то, зачем сюда прибыли. Дорога в иные Сферы откроется избранным, от вас потребуется терпение и все ваши способности, чтобы заслужить эту честь. Даже в этом уединенном и святом месте вас будут преследовать искушения мира простых арсов. Братство приложит все силы, чтобы вы смогли с достоинством преодолеть испытания, но буду честен – кое-кто из вас не осилит этот путь. Поэтому первым делом нам нужно будет найти слабину в ваших рядах, ибо мы не имеем права открывать дорогу в иные Сферы малодушным и несведущим.
Гаррель понял, что песня об иных Сферах звучит здесь часто. Неужели на этот крючок попалось так много арсов?
Трудно было заново разбудить в себе ту веру в чудо и в свое особое предназначение, которую распалил Треклятый Жрец, когда они беседовали в комнате для допросов. Особенно, когда настало время ковырять лопатой мерзлую землю огородов или гнуть спину в теплицах, удобряя, рыхля почву, пропалывая сорняки и собирая урожай кислицы и красных ягод.
После работы обычно их вели в храм. Там в душном чаде свечей и масляных ламп неофиты стояли, еле живые от усталости, слушали монотонные песнопения Треклятых, глядели слипающимися глазами, как льются на алтарь благовония, вина и кровь жертвенных ясноглазиков. Выходных не было, поэтому все новички начали роптать. Кто-то возмущался больше, кто-то меньше. Гаррелю приходилось так же худо, как и остальным. За годы работы модельером он разленился, забыл, что такое тяжелый труд, отвык вставать с первыми лучами солнц. Но Гаррель видел, что старших неофитов редко выгоняют на огороды или в теплицы, в основном же те проводили время в учебном и научном корпусах. И он решил, что либо это первое испытание для новеньких, либо им просто «повезло» попасть в обитель к началу весенних полевых работ. Гаррель вознамерился переждать; каждый вечер он мазал цинковой мазью кровавые мозоли, покрепче бинтовал руки, и, чтобы не сильно отличаться от прочих, поругивал Треклятых.
Ко всему прочему, насельников обители, вне зависимости от положения, которое они занимали в иерархии, кормили досыта: подавали супы из кислицы и рыбы, разные виды каш, всегда имелись свежие салаты и хлеб, на ужин часто было копченое или жареное мясо птиц, ясноглазиков или быстробегов. Не отказывало Черное Братство себе и в вине. Порой за ужин уходил бочонок. Для Гарреля все это было на грани с роскошью, в Первом Ареале он привык обходиться крохами. Поэтому, несмотря на ограничение свободы, Гаррель находил, что жизнь в обители лучше, чем в Приветливом Доме или на улицах Первого Ареала.
А вечерами при свете двух свечей он рисовал.
И просто этюды. И портреты. Ничего особенного, без изысков – несколько линий, пара верных штрихов: ради собственного удовольствия, без иной цели. Само собой, иногда рождались эскизы одежды. В основной – светской, но временами Гаррель хулиганил и пытался усовершенствовать облик жрецов, дорабатывая дизайн их облачения. Иногда работал над этой идеей серьезно, иногда откровенно валял дурака, облачая Треклятых в совершенно сумасшедшие футуристические одеяния.
Вскоре начало происходить то, о чем предупреждал в приветствии настоятель. Ряды неофитов стали редеть. Писатель-фантазер Джаррель, который успел всем надоесть жалобами на некие упущенные возможности в своей бессмысленной жизни, во время обеденного отдыха вышел побродить на новое кладбище, когда же его позвали обратно в теплицу, он подошел к краю плато и прыгнул в пропасть.
– Оттуда и костей не достать, – так сказал остальным неофитам брат Юону, которому довелось дежурить в то время на стене со стороны нового кладбища. – Зато будет, чем ясноглазикам поживиться.
Вторым выбыл Оаррель – проштрафившийся, попавший в опалу и вынужденный скрываться репортер «Голоса Сената». Он спрятал во время ужина в рукаве балахона нож, ночью же зачем-то устроил переполох, требуя, чтобы в обитель Шу-Арреля Раздосадованного вызвали представителей комиссии по правам арсов. Оарреля удалось обезоружить и связать до того, как он нанес кому-либо или себе вред.
Здоровяк Уоррель, изобретатель, которому довелось поработать на мафию, задумал бежать. Когда ему и Гаррелю поручили вскопать дальний огород, он и поделился с модельером своим планом.
– Я ведь неплохой механик, – тихо проговорил Уоррель, наваливаясь на черенок лопаты. – Я уже работал в здешней ремонтной зоне, я выяснил, как в нее можно проникнуть после отбоя. Не проблема захватить паромобиль, проблема раскочегарить котел и продержать машину под парами достаточно долго, чтобы она смогла передвигаться с приличной скоростью.
Гаррель угрюмо хмыкнул. Одно дело костерить жрецов в тесном кругу своих, другое – плести заговор.
– Я давно наблюдаю за тобой, – продолжил Уоррель. – Похоже, ты – арс серьезный, и с тобой можно потолковать о деле. Надо бежать отсюда, Гаррель, пока Треклятые нас не заездили до смерти! – с жаром проговорил он, сверкая глазами, затем с силой воткнул лопату в землю и тронул Гарреля за локоть. – Что скажешь? Мне нужен компаньон, самому мне не осилить этот рывок.
Гаррель тоже вонзил лопату и принялся поправлять бинты на ладонях.
– Не торопись лить желчь. – Он старался говорить рассудительным тоном, насколько это было возможно под пронизывающим ветром. – Все мы сейчас под тройным надзором.
– Слушай, остроухий, тащим отсюда хвосты! – продолжал стоять на своем Уоррель. – У меня есть кое-какие сбережения, так что за помощь отблагодарю, не сомневайся даже.
– А я говорю – подожди, – прошипел, раздражаясь, Гаррель. – Треклятые нас проверяют, разве это не понятно? Вычисляют тех, кто готов сломаться. Настоятель ведь сказал, что только достойным откроется путь в иные Сферы…
– Настоятель сказал, да? – Уоррель выпучил глаза и хохотнул. Затем торопливо оглянулся: не подсматривает ли кто? И заговорил, понизив голос: – Иные Сферы, да? Ты что, действительно веришь в этот бред? Ты такой же фанатик, как и Треклятые? Гаррель-Гаррель, ты – псих… – Уоррель покачал головой и взялся за лопату. – Давай так, я тебе ничего не говорил, ты ничего не слышал.
– Согласен, – ответил Гаррель.
– Конечно, ты согласен, – зло бросил Уоррель. – Вздумаешь языком болтать, сброшу в обрыв ясноглазикам на корм. Я с тобой как арс с арсом, а ты – тряпка. Слушай, а может быть, ты – неопределившийся? – Уоррель покосился на Гарреля. – Как я сразу не догадался. Теряю, видимо, чуйку…
– Не забивай себе голову чушью, – посоветовал Гаррель. – Спокойней спать будешь.
И они продолжили копать, расходясь в стороны.

4

Вечером же неофитам пришлось, как обычно, идти в храм. Они стояли шеренгой вдоль аркады, пошатываясь от усталости и воняя потом. Благовония и травы, тлеющие в жаровнях, словно решили посостязаться в силе запаха с арсами в грязных балахонах. Ясноглазик, предназначенный для заклания, оказался слишком резвым. Он яростно блеял, щелкал зубами и пытался лягнуть жрецов, которые прижимали его, стоя с двух сторон, к алтарному камню. Настоятель перерезал пушистую шею строптивого животного тоже не сразу. Лезвие ножа словно соскальзывало с натянутых, словно струны, жил, а когда же ясноглазик забился в агонии, оказалось, что его кровью забрызган и алтарь, и все те, кто стоял поблизости, включая неофитов.
Хоть Гаррель уже смирился с тем, что отныне подобное мракобесие – часть его жизни, но в этот вечер ему стало особенно дурно и тошно. И еще этот разговор с Уоррелем тяготил душу… Чтобы не глядеть на оскаленное рыло ясноглазика и выпирающие из рваной раны черные трубки артерий, он поднял взгляд на грубо вытесанный на округлой глыбе розоватого базальта лик Шу-Арреля Раздосадованного. И был потрясен тем, что Шу-Аррель улыбается! От базальтовой головы исходило уже знакомое Гаррелю матовое свечение, и божество смотрело не на залитый кровью алтарь, и не на камлающего настоятеля. Шу-Аррель смотрел на Гарреля, только на Гарреля и ни на кого больше на Арсиане или в иных Сферах. Ласково смотрел, с одобрением. И Гаррель ощутил, как оба его сердца наполняются радостью и благодатью.
Гаррель не запомнил в тот вечер ни ужин, ни то, как неофитам позволили вернуться в свое крыло и разойтись по кельям.
Но следующее утро выдалось похмельным. Стоило открыть глаза и натянуть на себя балахон, как разболелась голова и заломило в мышцах. Гаррель через силу заставил себя позавтракать. Во время трапезы он отстраненно отметил, что Уорреля за столом нет. И это Гарреля нисколько не удивило. Жрецы знали свое дело. Словно золотоискатели, которые просеивают песок, они продолжали выбраковку.
После завтрака у неофитов было несколько минут, чтобы пройтись по двору и утрамбовать съеденное. Гаррель побрел в сторону ворот, створки которых уже были открыты, к белеющим нетронутым снегом пустырям по обе стороны шоссе. Вскоре его внимание привлекла знакомая фигура в черном балахоне.
Жрец-вербовщик. Редко же его можно было застать праздным!
Он стоял у крыльца консистории, спрятав руки в рукава балахона, и рассматривал идущих мимо неофитов.
– Брат Ксару! – обратился к нему Гаррель.
– Скорби, друг мой, – отозвался жрец. – Зло пробудилось!
– Это так, – Гаррель склонил голову.
Жрец жестом велел бывшему модельеру подойти.
– Скажи, доволен ли ты жизнью в обители? – спросил он. – Есть ли у тебя какие-то жалобы?
Гаррель пожал плечами:
– Думаю, здесь все же лучше, чем в Приветливом Доме. Хотя бы тем, что воздух чист.
Брат Ксару заухал.
– У меня нет жалоб, – продолжил Гаррель. – Есть только вопросы.
– Я знаю все, что тебя гложет, друг мой, – проговорил жрец. – Иные Сферы – не выдумка. Пока мы не можем приступить к вашему обучению, потому что группа еще формируется. Скоро обитель пополнится новыми арсами, ступившими на праведную стезю. И как только вас станет больше, только тогда откроются двери учебного корпуса.
– Больше? – удивленно протянул Гаррель. – По-моему, за два дня выбыли три арса. Кстати, что грозит Оаррелю и Уоррелю?
Жрец поморщился.
– Сидят пока в холодной. Завтра отправим с оказией в Первый Ареал… вернем в руки полиции. У нас в обители не так уж много ресурсов, чтобы содержать безнадежных грешников.
В тот день Гаррель копал огород в одиночку. За себя и за Уорреля.
И хотя он ни словом не проговорился о том побеге, который планировал Уоррель, ему казалось, что от прочих неофитов его отделило кольцо презрения и недоверия. Остальные наверняка решили, что это он сдал жрецам здоровяка-изобретателя.
А может, и сдал…
Ведь из всех событий предыдущего вечера он отчетливо помнил лишь жертвоприношение и улыбку Шу-Арреля.
Даже оба солнца, висящие в удивительно прозрачном небе объемными шарами, с подозрением глядели на одинокого арса, который гнул спину в центре похожего на лоскутное одеяло поля.
А потом во дворе обители заухал клаксон. Через просвет между учебным и научным корпусом Гаррель увидел восьмиколесный грузовик, окруженный клубами пара и дыма. Эта была та самая машина, на которой привезли в обитель неофитов из Первого Ареала.
Прибыли новые арсы, их голоса звучали удрученно и испуганно. И так будет до тех пор, пока новенькие не привыкнут к соседству с Треклятыми Жрецами.
– Гаррель! – позвал брат Юону, он вышел из-за угла трапезной. – Бросай лопату и иди сюда!
Гаррель лопату не бросил, а отнес ее в подсобку, и затем отправился во двор. Дело предстояло нехитрое: разгрузить машину, перенести ящики и мешки туда, куда прикажет эконом. Заодно Гаррель взглянул на новеньких. Те толпились перед входом в жилой корпус, словно кучка ясноглазиков во дворе бойни. В цивильной одежде, с потухшими от страха глазами,
– Откуда они? – спросил Гаррель брата Юону.
– Пятый Ареал, – пробурчал жрец, примеряясь, как сподручней ухватиться за мешок с сахаром. – Деревенщины. Но, может, хоть от них будет какой-то прок в теплицах. Не то, что от вас – столичных штучек.
Ящики с консервами, со свечами, со специями и благовониями. Мешки с сахаром, мукой и крупами. Бочонок с ламповым маслом, бочонок с уксусом.
Когда Гаррель закончил с разгрузкой, до вечерней трапезы оставалось еще часа три. Нужно было возвращаться на огород, но от усталости не слушались ни руки, ни ноги. И Гаррель присел перевести дух на согретую солнцами скамейку перед трапезной.
Едва он устроился, как перед ним возник брат Юону. Он протянул Гаррелю запечатанный конверт из дешевой желтой бумаги.
– Это тебе. Надеюсь, там добрые известия.
– Благодарю, – Гаррель настороженно принял конверт, имя отправителя ему ничего не говорило. Но почерк…
Почерк…
Как только брат Юону удалился, Гаррель распечатал конверт.
Писал Харрель-Но. Его подростковый почерк было трудно спутать с чьим-либо другим. Харрель-Но делал множество ошибок, путал артикли и пропускал непроизносимые буквы, словно родом был не с Арсианы, а свалился с другой Сферы.
«Мой дорогой То Нда Хо!
Умоляю – прости меня! Только я виноват в том, что произошло. Я знаю, что ты ушел в обитель Треклятых Жрецов, Шу-Аррель видит, ты не заслуживаешь такой кары! Я не знаю, как смогу жить без тебя и смогу ли вообще. Без тебя я никто, ты нужен мне, как воздух. Ты – мое третье сердце.
Прошу – вернись в Первый Ареал! Я давно забрал из полиции свое кретинское заявление. Я верю, что мы все еще можем быть вместе. Я обещаю тебе определиться в ближайшие же дни, я принимаю гормональные таблетки, и у меня начала расти грудь. Я скоро стану такой самочкой, о которой ты всегда мечтал. Мы обязательно будем счастливы вместе с нашими детьми, которых у нас будет много.
И – да! Не самое главное, но очень важное! Я теперь работаю в предвыборном штабе лорда Нарреля, выступаю на площадях, агитирую голосовать за партию Стабильности и Традиций. Я узнал у начальника штаба, что лорд Наррель ищет кутюрье, который бы работал над его образом во время кампании, а в перспективе – и дальше. Одевал не только лорда, но и всю его семью. Я взял на себя смелость через начальника штаба показать лорду некоторые твои эскизы. Лорд Наррель в восторге! Твои ретроколлекции показались лорду близкими по духу, и ему плевать на то, что Ель-Сар поливает тебя грязью. Он жаждет, чтобы ты присоединился к его команде, и обещает тебе солидное жалованье!
Дорогой То Нда Хо!
Возвращайся. Умоляю. Прости, тысячи раз готов это повторять. Я очень скучаю по тебе, так скучаю, что иногда не хочется жить. Если же ты не вернешься, то я не вижу смысла продолжать это пустое существование.
С надеждой,
Твой (а, вероятно, уже твоя) Ту Кун Ель-Хар».
Кровь ударила Гаррелю в роговые выросты.
Он вообще не ждал от Харреля-Но писем, а тем более – покаяний с его стороны. Похоже, Первый Ареал ждут катаклизмы: в кои-то веки Харрель-Но озаботился судьбой Гарреля и проявил инициативу, чтобы изменить ее в лучшую сторону.
Работать личным кутюрье лорда, члена Сената! Пусть этот лорд – мерзавец, тщащийся вернуть цивилизацию Арсианы в каменный век, но все равно – какие перспективы! Ведь всего-то нужно попасть в эти круга, а далее его таланта хватит, чтобы удержаться в высшем свете.
– Гаррель! Что-то ты засиделся, братец, – окликнули проходящие мимо жрецы. – До заката еще далеко. У тебя что, работы нет? Огород сам вскопается?
Гаррель понюхал письмо: бумага действительно пахла феромонами. Интересно, какая получилась самка из этого засранца? Наверняка стройная, длинноногая, с небольшой, но высокой грудью…
– Гаррель! Да что с тобой такое? Столбняк поймал? Или желаешь остаться сегодня без ужина?
Он вздохнул, аккуратно сложил письмо и сунул в карман брюк. Поплелся за опостылевшей лопатой.
Ковыряя каменистую землю, в тот день он не думал больше ни об Иных Сферах, ни о пробудившемся зле, ни о чудовищной пасти, что выворачивается-выворачивается-выворачивается…
Гаррель думал об эскизах, и существующие только в его воображении наряды оживали. А на подиуме блистал Харрель-Но… или же зеленоглазая самка, новая арсианка Ель-Хар; ее черты были размыты, словно модель носила маску из утреннего тумана.
…После ужина Гаррель остался возле рукомойников дожидаться жреца-вербовщика. Брат Ксару как назло долго беседовал с настоятелем за кружкой вина, покинул же трапезную Треклятый в дурном расположении духа.
– Чего тебе? – неприветливо бросил он Гаррелю.
Гаррель замялся. Он сотню раз мысленно проговорил этот диалог: сейчас он попросит, чтобы его вместе с Уоррелем и Оаррелем отправили назад в Первый Ареал. Брат Ксару, конечно, пожурит его за нестойкость, напомнит о предназначении. Гаррель извинится, но продолжит стоять на своем. Мол, осознал, что этот путь не для него, мол, он такой же дефективный, как те двое, которых вернут полиции. Брату Ксару ничего не останется, кроме как позволить подопечному покинуть обитель.
– Я хотел узнать… – пролепетал, опустив глаза, Гаррель. – Транспорт в Первый Ареал отправится утром?
– Нет, – буркнул жрец, подставляя руки под струю воды. – Машина ушла сегодня днем, – он повернулся к Гаррелю и сверкнул глазами. – А с чего бы этот интерес?
– Я просто спросил, – ответил Гаррель, подавая жрецу полотенце.
– Праздность – это грех, – высказался брат Ксару, на миг он задумался, затем щелкнул пальцами и добавил: – Сейчас пойдешь в храм, возьмешь метлу, тряпку, ведро и вылижешь там все. Слаба в тебе вера! Вот что меня тревожит…
Сказав это, жрец сыто рыгнул и вразвалочку удалился.
Следующим утром Гаррель собрал все эскизы, которые он нарисовал, пребывая в обители. Какие-то наброски были годными, какие-то – безнадежными.
Но куда более безнадежным было то, что он затеял.
В час, когда лучи первого, красного, солнца просочились из-за горизонта, жрецы открыли ворота. Гаррель вышел во двор, окинул напоследок взглядом еще не освещенные постройки обители, плотнее запахнул балахон и решительно зашагал в сторону белеющей свежевыпавшим снегом свободы.

5

Кто-то наблюдал за ним со стены.
Чужой взгляд долго жег спину, но Гаррель не оборачивался. Он шел вдоль шоссе, ломая подошвами хрустящий наст. За барьером ступенчатых гор вскипало рассветное зарево. Красный свет первого солнца смешивался с бледно-желтыми лучами второго. Но теплее не становилось: морозные прикосновения ветра обжигали, остроконечные вершины завернулись в грязную вату туч и исчезли из виду. Над шоссе сгущалась мгла, в воздухе кружила алмазная пыль мельчайших снежинок.
Когда Гаррель все-таки обернулся, обитель было уже не разглядеть. Или он смог уйти достаточно далеко, или во всем была виновата мгла, которая навалилась со всех сторон, обрезав горизонт.
Несколько мгновений он стоял, ежась на ветру и глядя назад. Потом сунул руку в карман, нащупал письмо Харреля-Но. Бумага была гладка, как кожа неопределившегося. Гаррель почувствовал тепло в груди и решил, что он пойдет дальше.
Снег падал на асфальт и не таял. Лента шоссе сужалась, все чаще ее пересекали изогнутые волны сугробов. Поземка стегала по ногам, трепала полы балахона. Хлопья забирались под капюшон и налипали на роговые выросты скул. Гаррель отряхивал лицо ладонями, перевязанными бинтами, снег таял, но вода тут же схватывалась мерзким ледком.
Через какое-то время Гаррель понял, что он бредет узким распадком, зажатым между двумя отвесными склонами. Вряд ли здесь проходило шоссе, скорее, он двигался по старому речному руслу, дорога же осталась позади. Гаррель остановился, отряхнул балахон, огляделся. Уныло завывал среди скал ветер, на камнях блистала изморозь, реальность так и норовила распасться на мириады вертлявых осколков-снежинок. У Гарреля возникло чувство, будто он уже перенесся в Иную Сферу. Просто шел себе и шел по дороге, а оказался в мире враждебном и не приспособленном для жизни арсов.
Гаррель повернул назад. Поплелся по своим следам к выходу из ложбины, полагая, что вот-вот, и он вновь окажется на шоссе. Вокруг громоздились обтесанные ветрами и водой глыбы, свет солнц едва пробивался из-за туч.
В животе у Гарреля заурчало. Он не додумался прихватить с собой даже веточку кислицы. Понадеялся, что одним махом одолеет путь. Сутки или двое быстрым шагом – и он спустился бы в долину, где тепло, где весна, где фермеры пасут ясноглазиков и готовят поля к севу. Но, похоже, Шу-Аррель всерьез рассердился на беглеца. Вряд ли кроткий и добрый бог позволит раскаявшемуся отступнику вернуться в обитель живым, скорее на новом кладбище появится свежая могила.
Гаррель разворошил снег. Мысок ботинка чиркнул по асфальту.
– Пришедшее из ниоткуда… – с облегчением пробормотал Гаррель, затем хохотнул и договорил: – Влекущее в никуда…
Он привалился спиной к глыбе, перевел дух. Поглядел в ту сторону, где, как он думал, находится обитель. Снежная круговерть шла на убыль, хотя мгла по-прежнему стелилась над землей.
– Вернуться бы… – сказал Гаррель и улыбнулся; обветренные губы кровоточили, во рту появился привкус железа. – Вернулся бы, То Нда Хо… – ласково проговорил он, глядя в серое зыбкое небо. – Вернись, кроха, вернись, неопределившийся сученыш. Вернись, ведь у тебя там ничего так и не выросло, – он ударил кулаком по камню за спиной. – Вернись, а братцы проверят, выросло у тебя что-то, или ты по-прежнему ходишь с розовой личинкой в штанишках, бесхребетный кусок дерьма ясноглазика…
И он со стоном оттолкнулся от глыбы. Пошел, неестественно распрямив спину и чеканя шаг, как солдат в почетном карауле. Вперед – по нетронутому снегу, засыпавшему идиотское шоссе.
– Шоссе идиотов, – озвучил он очередную мысль. – Влекущее в никуда. Движимое вечным голодом… Да-да, голодом. – Бывший модельер помассировал брюхо. – И холодно, как в морге, прости меня, Шу-Аррель.
Он прошел под скалой, аркой нависающей над дорогой. Постоял над обрывом, посмотрел, как пляшут снежинки на ветру, не спеша застелить дно пропасти. Потом опасливо отошел от края, снова огляделся, ощущая беспомощность. Ступенчатые склоны гор походили на лестницы, ведущие в небеса. Где-то над облаками живут боги и демоны всех Сфер. Наверное, живут… Попросить бы у них какую-нибудь нору, чтобы укрыться от ветра, и чуть-чуть дровишек. И спички! Не дадут ведь ни первого, ни второго, ни третьего. Можно даже не надеяться.
– Выворачивается-выворачивается-выворачивается… – прошептал Гаррель, опуская взгляд. Дорога дальше круто шла под уклон. Едва бывший модельер сделал шаг, как подошвы заскользили по ледку, покрывшему под снегом асфальт. Гаррель упал на спину и с ужасом понял, что кубарем несется вниз и не может остановиться. Оба его сердца замерли, когда он вылетел на обочину. А с обочины – дальше, в пустоту.
Свободное падение длилось миг, не больше.
Удар.
Из груди вырвался то ли стон, то ли вскрик.
Снег, повсюду снег. Снег лезет за шиворот, забивает ноздри и уши…
Гаррель, рыча и отплевываясь, выбрался из сугроба. Тут же повалился навзничь, уставился в рассыпающееся снежинками небо и попытался успокоить сердцебиение.
Собственно, ничего не произошло. Сорвался с небольшой высоты. Кости вроде не сломал. Ничего непоправимого… Непоправимое произошло на рассвете, когда он, опьяненный запахом феромонов Харреля-Но, вышел за ворота обители.
Он встал на трясущиеся ноги, подошел к склону, вцепился непослушными пальцами в выступы. Стал взбираться, ведь до шоссе – рукой подать. Всего-то нужно подняться на высоту в два своих роста…
Сорвался. Проехался брюхом по камням, ободрал лицо. Упал возле края пропасти, услышал, как шуршит снег, осыпаясь с кромки.
Закричал отчаянно и зло. А точнее – хотел, чтобы это прозвучало отчаянно и зло. На самом деле вышло жалко и обреченно.
Он мог карабкаться, мог лежать и смотреть в небо, мог слоняться туда-сюда по занесенной снегом террасе. Мог найти укрытие и попытаться переждать непогоду, мог повернуть назад, мог продолжить путь… Он был волен делать что угодно, вот только это бы ни на йоту не улучшило его положение.
Он был обречен.
Гаррель понимал, что ему конец, и плевать на то, что сердца гонят кровь по венам, а холодный, словно пломбир, мозг все еще тщится оценить ситуацию и найти из нее выход. Он умрет в одиночестве на горной дороге, по которой наивно надеялся к ночи добраться до долины. Всего нескольких часов ему хватило, чтобы загнать себя в ловушку. Обитель-то по-прежнему не так уж далеко, но назад, похоже, не вернуться. Это было столь нелепо, столь глупо, что хотелось смеяться.
Ни вперед, ни назад. Как будто в капкане.
– Ты жив, ты мертв, – прошептал он. – Обо мне вы поете песни, чтобы вам всем передохнуть…
Он отполз от края пропасти. Снова встал, пошел вдоль террасы: спотыкаясь об укрытые снегом камни, придерживаясь одной рукой за скалу.
Ему казалось, что тучи сформировали в небе исполинскую воронку. Точнее, не воронку, а круглую пасть. Струи света сочились с ее краев, словно нити желтоватой слюны. А в глубине притаилась чернота вечной ночи.
– Тьма и свет всех Сфер смешались… – бормотал Гаррель. – Лети вверх, лети вбок…
Он подумал о том, что в обители в него заложили бомбу с часовым механизмом. Едва он вышел за ворота, как смертоносный механизм включился. Теперь пробил час, и все пошло вразнос.
Видения. Немощь. Предчувствие неминуемой гибели. Капкан защелкнулся. Стальные зубцы впились в душу.
Он отвернулся от своего предназначения.
Предал замысел Шу-Арреля, избравшего его с особой целью.
Зло пробудилось. Чудовищная ненасытная пасть пожирает Сферу за Сферой, и на очереди – Арсиана, мир под двумя солнцами. А он дезертировал с линии фронта. Он – жалкое вонючее животное, а не арс. Эгоистичная, похотливая, трусливая, ленивая скотина.
Но кары не избежать. Шу-Аррель знает, кому улыбаться, а кому скалить зубы.
Он дошел до конца террасы. Пополз по груде щебня вверх, туда, где виднелись покореженные столбики дорожного ограждения.
– Ты мертв, ты жив… кары не избежать… – бормотал рефреном Гаррель. – Ты мертв, ты жив… кары не избежать…
Он замерз так, что не чувствовал боли от ушибов.
Он замерз так, что не чувствовал ни рук, ни ног.
И все же Гаррель полз, цепляясь негнущимися пальцами за покрытые наледью камни, отыскивая мысками потяжелевших ботинок опору.
Он потянулся и обхватил столб дорожного ограждения, словно утопающий, который нашел что-то, что помогло бы удержаться ему на поверхности. Но горы не были океаном, а шоссе – берегом.
Горы были ледяной ловушкой, созданной богами.
Какое-то время Гаррель лежал, держась за столб. Затем собрал остаток сил и выбрался на дорогу.
Сквозь муть беспамятства, что вознамерилась поглотить мир, он смог различить необыкновенно яркие пятна, сверкающие на снегу расплавленным золотом. Над пятнами колыхался пар. Гаррель услышал хруст: кто-то шел, тяжело ступая, по насту. И этот звук заставил обморок отступить.
Во мгле возник силуэт. Увы, это были не Треклятые, спешащие на помощь отступнику. Гаррель в первый миг подумал, что он видит брата по несчастью – такого же обессиленного арса, неспособного встать на ноги. Арс полз на четвереньках, он целенаправленно приближался к Гаррелю, словно надеялся, будто бывшему модельеру посчастливилось больше.
Темная фигура переместилась ближе. Остановилась, поблескивая глазами. Затем привалилась боком к склону, возвышавшемуся с одной стороны шоссе. Заурчала, шумно засопела, потерлась об камень. Подняла ногу и обдала стену дымящейся струей. Наклонилась к луже, снова засопела. Ветер обдал Гарреля волной звериного запаха.
Гаррель замер.
Бурый… Оживший ночной кошмар. Охотник на арсов. Многие считали, что бурых давно не осталось на Арсиане. Что они были истреблены, когда у арсов появилось огнестрельное оружие.
Гаррель огляделся. Он стоял на обочине возле столба, как жертвенный ясноглазик перед алтарным камнем. С собой – ни ножа, ни палки. Не снежками же отбиваться от хищника!
Бурый, казалось, все понимал. Он не торопился. Он обошел и обнюхал свои метки, присел, зарылся пастью в шерсть на боку, застучал зубами, выкусывая паразитов. И только потом направился к Гаррелю.
Зверь линял, светлые клочья едва прикрывали ребра. Миллионы блистающих капелек – растаявших снежинок – усеивали его спину от хвоста до лысой, покрытой роговыми пластинами головы. Глядя на этот блеск, Гаррель подумал о стразах, которыми доводилось украшать наряд в одной коллекции. Стразы были дешевыми – из стекла или даже из пластмассы. Но на черно-белом фото они выглядели шикарно, и директриса Ель-Сар осталась довольна, потому что Гаррель почти не пощипал бюджет агентства.
Пасть бурого была настолько огромной, что, когда он ее раскрыл, Гаррелю показалось, будто голова хищника раскололась на две половины. Бурому хватило бы одного укуса, чтобы выпустить путнику кишки. Роговые наросты вдоль губ делали пасть похожей на клюв, на острый и тяжелый инструмент для убийства, которым одинаково удобно рвать плоть и дробить кости.
Гаррель метнулся обратно. По той же куче щебня, на которую едва смог взобраться. Прыгнул в снег, словно с пирса в воду.
Но бурый был проворней. Молниеносным движением он поймал Гарреля за ногу, стиснул ботинок зубами, словно тисками, затем швырнул бывшего модельера обратно на шоссе. Гаррель распластался на заснеженном асфальте. На сей раз он не смог даже закричать. Он лежал, уткнувшись лицом в снег, и ощущал, как дорожное полотно дрожит, отзываясь на тяжелую поступь бурого.
В маленьких глазенках зверя пылало торжество. Хищник запрокинул голову и хрипло затявкал. Затем пошел вокруг Гарреля, сметая снег сегментированным хвостом. Он намеревался всласть наиграться с жертвой, прежде чем прикончить ее.
Но что-то обеспокоило бурого, что-то перебило ему охоту играть с едой. Гаррель поднял голову и увидел, как трепещут ушные мембраны зверя, как подергиваются щелеобразные ноздри. Через несколько ударов сердца он понял, что асфальт дрожал не от поступи хищника. Со стороны долины приближался паромобиль. Было слышно, как пыхтит котел и как натужно рокочет двигатель.
Бурый оскалился, затем соскользнул с дороги. Заскрежетали когти по щебню. Раз-два, и зверь уже растворился во мгле.
Гаррелю повезло, что паромобиль карабкался по горной дороге на малом ходу. Иначе этот тяжеленный сипящий утюг на восьми колесах не оставил бы от беглеца мокрого места.
Гарреля заметили. Механик ударил по тормозам, тяжелая машина остановилась, едва не впечатав бывшего модельера форштевнем в асфальт. Из форсунок за колесами ударили струи пара. На какое-то время горячее дыхание машины согрело сердце гор.
Из кабины выпрыгнул жрец. Увидев следы бурого, он снова взобрался на подножку, что-то сказал механику. Затем спрыгнул на снег, только на этот раз в одной руке он сжимал ракетницу, а в другой – топор.
Жрец осторожно приблизился к Гаррелю, и тот узнал брата Юону.
– Улыбайся, твое второе рождение сегодня, – так поприветствовал Гарреля Треклятый.
– Улыбаюсь, – ответил Гаррель слабым голосом. – Но зло не дремлет…
– А вот это верно, – ухмыльнулся брат Юону. – Оно повсюду!

6

Когда Гаррель валялся в лазарете, страдая от жара, его навестил сам настоятель.
Старый жрец встал в дверях, скрестил руки на груди и какое-то время молча смотрел на неофита, пожевывая сухими чешуйчатыми губами. Гаррель беспомощно развел руками: говорить он не мог. Встать – тоже.
– Скажу, как арс арсу: я бы тебе не доверил даже вынести мой ночной горшок. Но, благодаря Шу-Аррелю, ты во второй раз оказался в обители. С такими знаками приходится считаться! – изрек настоятель и сразу же удалился, не посчитав нужным закрыть за собой дверь.
Гаррель снова развел руками, хотя этот жест демонстрировать было уже некому. Он попытался рассмеяться, но зашелся в мучительном кашле.
Брат Ксару словно специально дожидался, когда у Гарреля спадет жар. Как только провинившийся неофит пошел на поправку, жрец послал его, еще слабого и осипшего, в учебный корпус.
С тех пор большую часть времени Гаррель проводил в аудитории.
Сказать, что его ошеломил тот материал, который излагали жрецы-преподаватели, значило сильно приуменьшить реальное положение вещей.
Физика – не только разрешенная классическая механика. Основы электродинамики, радиофизики и атомной физики. Основы звездного счета – то, за что еще полсотни лет назад отправляли на железные рудники, не считаясь с сословным положением. Гаррель был удивлен, когда смог приблизительно представить объем накопленных знаний. Казалось бы, самые передовые науки объявлены богомерзкими и преданы гонениям, значит, не имея возможности развиваться, они обречены были зачахнуть. Но нет, физика и звездный счет развивались: жрецы располагали самыми свежими данными и по структуре атома, и по составу солнц.
Было не просто отойти от архаичного понятия «Сфера», в которое арсы с древних времен включали свой мир, а также все видимые небесные тела, и приучить себя мыслить более прогрессивными категориями. Гаррелю оказалось чуть легче, чем некоторым: он, по крайней мере, знал, что Арсиана – не центр Сферы, а относительно небольшая планета, которая обращается вокруг звездной пары. Иные неофиты свято верили, что в основе мироздания лежит Арсиана, другие же, когда речь заходила об электричестве или о других планетах и звездах, не могли совладать с приступами суеверного ужаса. Самых твердолобых жрецы переводили обратно в теплицы и на огороды; выбраковка продолжалась.
Гаррель быстро забыл о своей болезни. Он старался изо всех сил, но его гуманитарной подготовки и художественного образования не хватало, чтобы успешно усваивать сложный материал.
Зато ему легко давались языки.
Странные, причудливые, даже чужеродные, – едва ли кто-нибудь на Арсиане говорил на таких. Нген-таха, русский, английский… Гаррель испытывал удовольствие, разбирая хитросплетение абсолютно сумасшедшей, с его точки зрения, грамматики. Ему не нужны были усилия, чтобы запоминать новые вычурные слова. Когда другие зазубривали, Гаррелю требовалось лишь прочитать задание перед сном. И глядя на его достижения, жрецы-преподаватели снисходительно завышали оценки за решенные с ошибками задачи по физике.
Однажды на занятиях по звездному счету на Гарреля снизошло озарение.
– Галактика… галактика… – забормотал он, вертя перьевую ручку. – Это ведь не наше слово, да?
– Что ты имеешь в виду? – насупился брат Еиру – худой и высокий арс, похожий на вешалку, на которую накинули жреческий балахон. Его рассердило, что неофит позволил себе реплику с места.
– Я прошу прощения, – улыбнулся Гаррель. – Но «галактика» – это не арсианское слово, верно?
В глазах брата Еиру вспыхнуло пламя.
– Да, это слово мы позаимствовали из языка людей. И что? У нас сейчас основы звездного счета, а не сравнительное языкознание. А посему вопросы разрешаю задавать только по сути предмета!
Тогда Гаррель еще не знал, кто такие люди. Из контекста следовало, что так называют себя жители одной из Иных Сфер. А точнее – обитатели чужой планеты, находящейся вне обозримого с Арсианы космоса.
…Когда отсеялись тупицы и консервативные упрямцы, настоятель посчитал, что перед оставшимися неофитами можно приоткрыть завесу очередной тайны, хранимой орденом Шу-Арреля Раздосадованного. Старший жрец сам провел первое занятие с группой избранных. В лекционном зале, скудно освещенном утренним светом, он медленно расхаживал по сцене, сцепив руки за спиной. Настоятель не смотрел на учеников, чаще всего его взгляд был направлен в окно, за которым колыхалась серая завеса дождя. Гнусавый и монотонный голос жреца в другое время мог бы нагнать на слушателей сон… но то, что говорил настоятель, было важнее того, как он говорил. Поэтому каждый неофит слушал, ощущая нарастающее волнение.
– Зло пришло в Сферы, и это – не пустые слова, – начал настоятель. – Ключ, которым оно пользуется, – это богомерзкие науки. Арсиана однажды была на грани гибели, но своевременное вмешательство жрецов всех орденов Шу-Арреля позволило отсрочить катастрофу и небытие. Почему изучаем звездный счет и атомную физику мы, братья, и преподаем основы наук вам, – потому что вы должны знать природу нашего общего врага, – настоятель замолчал, пожевал губами, блики серого света лежали на его лице, словно карнавальная маска. – Мне известно, что среди вас есть те, кто сочувствовал запрещенному кружку электрорадикалов. Я склонен допустить, что здесь даже могут присутствовать участники бунтов. Шу-Аррель вам судья, и я не собираюсь обличать вас сейчас. Вы полагали, будто это преступление против арсианства – искусственно удерживать развитие нашей цивилизации на уровне паровых технологий. Вы не видели дальше своих роговых выростов. Даже я, духовное лицо, не могу не признать выгоды и удобств, которые повлекла бы за собой электрификация Ареалов. Безусловно, арсы обрели бы новые невиданные блага… но какова была бы цена этому всему? – Настоятель обвел взглядом затаивших дыхание неофитов. – Вселенная больна! – прозвучало раскатисто, с эхом. – Ее пожирает рак! Эта опухоль и есть то безликое, бездумное, всепоглощающее зло, которое грозит всем нам погибелью! Мы должны остановить распространение метастазов, должны искоренить погибель, вытравить ее зачатки… – Он подошел к окну, положил морщинистую руку на запотевшее стекло. – Не только Арсиану излечить, – проговорил старый жрец негромко, на так, что услышали все, – но каждую Сферу. Потому что Сферы – это сердца и легкие, кости и жилы Вселенной. Если мы оставим не излеченной хотя бы одну пораженную болезнью планету, то зло обязательно найдет способ, чтобы взять реванш… Вот поэтому вы здесь, – настоятель повернулся к неофитам. – Вам суждено стать мечами Шу-Арреля. Тяжелая судьба, страшная судьба, почетная судьба… – Он снова сделал паузу, снова пожевал губами, а потом вяло взмахнул рукой: – Шу-Аррель избрал вас и привел в обитель. Но это должно быть ваше осознанное решение – пройти через Иные Сферы – иначе ваша миссия обречена на провал. Вы должны отдавать отчет, на что идете, во имя чего идете и что с вами может в пути случиться.
Настоятель умолк. Неофиты глядели точно завороженные. Два десятка пар глаз пылали, отражая скупые лучи света, что просачивались сквозь дождевую завесу и мутное стекло.
– А теперь… – Настоятель подошел к двери и толкнул ее, из коридора дохнуло пахнущим лежалыми бумагами холодным воздухом. – Пусть выйдут те, кто считает, что не готов нести это бремя. На парах стоят две машины, и я отпущу на все стороны тех, кто хочет уйти.
Никто не шелохнулся.
Гаррель покосился на серый проем. Сквозняк звал злым шепотом бывшего модельера по имени, но тот уже знал цену свободы. И все же Гаррель почесал в сомнении роговые выросты. Вспомнился Сенатский парк, сладкий летний воздух, стайки самочек и их непринужденный променад вдоль тенистых аллей. Вспомнилось, как он сидел с планшетом на скамейке, делая набросок за наброском, а дуралей Харрель-Но вертелся рядом то со сладкой ватой, то с мороженым, то с газировкой. Вспомнились старые кварталы Первого Ареала, в которых пролетело детство. Дома, построенные два века назад, – карлики по сравнению с современными небоскребами, с въевшейся в стены и черепичные крыши угольной пылью.
Наверняка в тот момент все неофиты терзались сомнениями. Каждый вспоминал, каждого выдавало мерцание глаз. Кто-то родительскую ласку вспоминал, кто-то – красоту и величие столицы, кто-то – любимых самок, кто-то – свои творческие, пусть и сиюминутные, но наполненные радостью успехи.
– Что? Вы настолько самоуверенны? – ехидно спросил настоятель. – Знайте же: мы не собираемся содержать арсов, которые полагают, будто они здесь просто так, и которые не готовы рискнуть жизнью!
Неофиты молчали. Гаррель подумал, что это было осмотрительно – рекрутировать творческих арсов, тех, кто привык жить в мире идеалов. Таким легче задурить головы байками о вселенском зле и исключительной миссии, возложенной на них Шу-Аррелем, такие бросятся на защиту арсианства, не щадя жизни. Ведь кем они были раньше – рифмоплетами, художниками, изобретателями-самоучками… Непризнанными гениями, влачащими жалкое существование в нищете и безвестности. А теперь от них зависит существование цивилизации.
Цивилизаций, если принять на веру существование людей и нгенов.
Гаррель был поражен. Сохраняя двойственный взгляд на то, что вкладывали в головы неофитов жрецы, сам он не сомневался в существовании «безликого, бездумного, всепоглощающего и необоримого» зла. Чтобы он смог поверить в эту скрытую угрозу, не нужно было сотрясать воздух пафосными речами, достаточно лишь почувствовать, прислушаться к тому, что творится в незримом «мире идей», и все становилось понятно.
Кровавые жертвоприношения, изматывающие службы с повторением одних и тех же слов – все бессмысленно. Это не остановит то зло, что тенью нависло над Сферой Арсианы.
Зло остановят лишь арсы. Такие, как Гаррель. Это ему кажется, что он – уникален. На самом деле таких много…
– Что, Гаррель, ты хочешь уйти? – сухо поинтересовался настоятель, когда бывший модельер встал.
– Мы ведь не будем приняты в братство? – спросил он старшего жреца.
Настоятель на миг смутился. Ответил небрежно:
– Нет. В этом нет необходимости. Вы отправитесь в Иные Сферы, а там нет целесообразности и, главное, возможности соблюдать все ритуалы братства. Вы станете мечами Шу-Арреля, отдельной кастой. Ну, что ты еще хочешь, Гаррель?
– Кто-нибудь из наших предшественников возвращался на Арсиану?
– Дурацкий вопрос! – вспылил настоятель. – А откуда, по-твоему, мы столько знаем о жителях других Сфер? По-твоему, то, чему вас учат и будут учить дальше – бред просветленных старцев? Или сядь на место, или ступай за дверь! Праздность не единожды подводила тебя, боюсь, что однажды она тебя окончательно погубит!
Пристыженный Гаррель сел на место. Настоятель закрыл дверь и подошел к окну.
Его утомленный нервный лик, его сутулую фигуру контрастно высветила вспышка первой весенней грозы.

7

Дождь монотонно лупил по стеклам. Весенние ливни, которые так радовали поначалу, успели надоесть, превратились в такую же рутину, как снегопады зимой и иссушающая жара летом. Голос наставника звучал в такт дождю, нагоняя сон.
– …социальная структура сообщества людей децентрализована. Они не знают ничего подобного нашим Ареалам. Их поселения представляют собой хаотические конгломераты разнообразных строений, без всякой логики и системы, выстроенных вдоль транспортных артерий, движение по которым не прекращается ни днем, ни ночью…
Сосед Гарреля по парте, сухощавый, неразговорчивый арс из Второго Ареала, которого все называли Темным, выводил в учебной тетради бессмысленные каракули. Похоже, его совсем не интересовала лекция брата Омару. Гаррель подозревал, что Темный только и ждет, когда можно будет удрать из-под надзора братьев-наставников. И ему все равно – в Иные ли Сферы, в притоны ли Третьего Ареала. Гаррель лишь недоумевал, почему в таком случае Темный не воспользовался предложением настоятеля? Самому Гаррелю лекции казались чем дальше, тем интереснее. Не только языки иносферных рас, но и обычаи их и общественное устройство выглядели совершеннейшей фантастикой. В учебных пособиях иногда попадались рисунки-реконструкции. Видимо, жрецы привлекали для их создания художников, иллюстрирующих фантастические романы. Во всяком случае, Гаррель узнавал манеру некоторых из натурописцев.
– …главе социума нгенов обычно стоит старшая самка, – бубнил преподаватель. – Она соединяет брачными союзами двуполые пары, и как правило – союзы эти нерасторжимы. Надеюсь, вам не надо напоминать, что половая принадлежность нгенов, как и людей, определяется еще до рождения, и переменить ее они могут лишь в процессе медицинской операции?
Замечание брата Омару заметно оживило аудиторию. В задних рядах кто-то хохотнул. Смех немедленно подхватили. Как озерная волна в ветреную погоду, прокатился он по аудитории, и разбился о неприступную фигуру брата-наставника. А Гаррель, сосредоточенно конспектирующий лекцию, подумал мельком, что если бы Харрель-Но с рождения был самочкой, их отношения складывались бы иначе. Впрочем, эта мысль как пришла, так и ушла. Брат Омару приступил к подробному разбору иерархической структуры сообщества людей, а это было поинтереснее, чем предаваться тоске по сомнительным прелестям капризного неопределившегося.
Лекция пролетела незаметно. Гаррель настолько погрузился в бытие далеких от Арсианы Сфер, что даже вздрогнул, когда брат-наставник постучал тростью-указкой по кафедре, объявляя конец занятий. Темный толкнул модельера в плечо. Пробурчал:
– Пойдем в трапезную, покуда жрецы все не сожрали…
Довольный каламбуром, он зашелся ухающим смехом. Гаррель поднялся, заложил перо между страницами конспекта, сунул тетрадь за пояс. Толкаясь и оживленно балагуря, избранные неофиты повалили из учебной аудитории. Гаррель плелся в хвосте, ему хотелось побыть наедине со своими мыслями, но Темный, которому что-то понадобилось от него, не отставал.
Они вошли в трапезную, когда настоятель уже приготовился прочесть очередную застольную проповедь. На опоздавших старший жрец посмотрел неодобрительно. Гаррель и Темный пригнулись, протиснулись на свободные места и притихли.
– С каждым днем пробудившееся зло становится все могущественнее, – начал жрец. – В такое время нет ничего преступнее праздности. Не теряйте ни мгновения из отпущенных вам Шу-Аррелем. Занимайтесь со всем усердием, дети мои! И скорбите, ибо зло пришло в Сферы!
После трапезы Темный поманил Гарреля в укромную нишу, которыми изобиловали длинные коридоры обители. Посмотрев по сторонам, он негромким голосом осведомился:
– Вот ты мне скажи, как сиделец сидельцу, долго нам еще здесь волдыри на заду наживать?
Гаррель хмыкнул, покосился на «сидельца».
– А ты что, в Приветливом Доме гостил?
– Было, – признался Темный. – Пригласили… Можно сказать, ни за что, ни про что…
– А все-таки?
– Я мастер клинков! – с гордостью отрекомендовался неофит. – Изготовляю на заказ… Ну и портовые ребята порой забегали в мастерскую разжиться, кто заточкой, кто горлорезом… А эти переопределившиеся из полиции стали мне предъявы кидать… якобы незаконная торговля холодным оружием… А разве ж это оружие? Роговые выросты на личике самочки… Я высокородным клинки ковал! Самому лорду Орхо Со Нон Наррелю фамильные мечи новил! Но не повезло… Завалили портовые брюхатого купца с Островов да мою заточку фирменную на месте убийства и бросили… Так что в одно мерзкое утро получил я приглашение в Приветливый Дом… Ну что скажешь, друг-сиделец? Насчет волдырей…
– Тебя как зовут-то, мастер клинков?
– Даррелем, – ответил Темный. – Нот Ха.
– Так вот, Нот Ха Даррель, – сказал модельер, – волдыри, как ты выразился, наживать мы будем до тех пор, покуда не призовет нас Раздосадованный в Иные Сферы, иссекать корни вселенского зла!
– Этого дерьма ясноглазика я и от Треклятых наслушался, – проворчал Темный. – Думал, ты знаешь, раз вникаешь во все эти бредни…
– Так если это бредни, – сказал Гаррель, которому уже прискучил этот бессмысленный разговор, – что ж ты не ушел, когда настоятель предлагал? Сидел бы сейчас в портовом борделе, хлебную закваску дул, самочек щупал…
Темный отмахнулся.
– Не в борделе я бы сейчас сидел, – сказал он, – а висел бы на заточке собственного изготовления…
– Что так?
– Ты думаешь, почему я предложение Треклятых принял? Да потому, что жить мне оставалось чуть… Уж больно я откровенничал в полиции, и слухи о моей откровенности проникли уже в гостиные Приветливого Дома. Не сегодня завтра сидельцы меня бы переопределили, а потом бы и прикончили… Так что некуда мне идти, дружище…
– Мне-то ты зачем все это рассказываешь? – раздраженно спросил модельер.
– Верю я тебе, Гаррель… Как брату родному, верю. Когда нас в эти Сферы Иные бросят, я тебя держаться стану. Ну прямо как сосунок мамки…
– Нужен ты мне, – буркнул Гаррель.
– Э-э, нет, не скажи… Я тебе и в Сферах пригожусь… Я из любого дерьма, хоть из куска арматуры клинок могу сделать. А хороший клинок, он где угодно может понадобиться…
Гаррель уставился на новоявленного напарника, как на экспонат в Натурософском музее. Любопытный экземпляр, что ни говори. Ножи свои бандитам продавал, а как повязали – сдал клиентов с потрохами. Теперь вот в Иные Сферы рвется, дабы позорной смерти избежать…
Кто знает, может, и впрямь пригодится…
– Ладно, Темный, держись неподалеку, – смилостивился Гаррель. – Только будь любезен, не бездельничай на занятиях. Заметят Треклятые – мигом вылетишь за ворота.
– Да, напарник! – кротко отозвался Даррель. – Я все сделаю, как ты хочешь… Только это… помоги мне с этим безрадостным звездным счетом разобраться… и с языками…
– Навязался ты на мои роговые выросты!..
Весна отлила слезы по почившей зиме. Воздух стал суше. В полдень во внутреннем дворе обители, защищенном от холодного дыхания ледников, становилось душно. Даже лед на вершинах скукожился, будто шкура ясноглазика на сушильне. Братья-наставники все энергичнее вдалбливали в головы неофитов новые знания. Чисто теоретические дисциплины – сравнительное языкознание, иносферная социология, психология внеарсиан – уступили место более практичным предметам. Будущих борцов со злом учили ориентироваться по чужим созвездиям, отыскивать признаки съедобности у незнакомых растений, шлифовали навыки самообороны с оружием и без оружия.
Короткое горное лето перегорало, на горизонте начали сгущаться тучи. Ветер приносил из-за перевала запах грозы и ощущение тревоги. Что-то готовилось, Гаррель это чувствовал. Треклятые жрецы стали еще сумрачнее и строже. Положенные ритуалы совершались впопыхах. Не благочестие занимало умы братьев, а вещи более приземленные. На хоздворе царила загадочная суета, ежедневно к воротам обители подъезжали грузовые паромобили и увозили какие-то тюки и ящики.
Последний день занятий Гаррель запомнил особенно. Правда, тогда он не знал, что это последний день. Утро начиналось, как обычно. Еще до рассвета брат-эконом зажигал в кельях раздражающе тусклые газовые светильники. Громко возглашал подъем. Неофиты с ворчанием и стонами поднимались со скрипучих коек, застилали постели. После гуськом бежали через двор к умывальне. Теплая вода в обители была роскошью, умывались холодной, ледниковой. От нее ломило зубы и горела кожа, но неофитам некогда было мерзнуть. Едва ополоснувшись, они мчались в гимнастический зал. Веселый силач брат Грагу гонял их до седьмого пота на атлетических снарядах, а потом разбивал на пары и устраивал поединки между подопечными, которые и так еле волочили ноги. Грагу был неумолим. Вчерашние поэты, художники-натурописцы, изобретатели и дизайнеры, в прошлой жизни не державшие в руках ничего серьезнее кухонного ножа, с остервенением молотили друг дружку шестами и деревянными мечами. По окончании тренировки неофиты мчались в трапезную.
В это прохладное предосеннее утро, когда с гор сползали молочные языки тумана и затопляли низины, все шло заведенным порядком. Однако после трапезы в аудиторию пришел не брат Еиру, а сам настоятель. Верховный жрец был сосредоточеннее обычного. Сопровождающий его служка внес большие картоны с рисунками-реконструкциями и расставил их вдоль грифельной доски. Неофиты сразу притихли, вглядываясь в новые для себя изображения. Гаррель сразу обратил внимание на то, что на картонах нарисован не мир людей и не мир карликов. Наиболее впечатляющая реконструкция демонстрировала изумительный пейзаж – гигантское полукольцо, возвышающееся над уходящим за горизонт городом. Вид этой мерцающей арки, раскинувшейся над целым миром, заворожил Гарреля настолько, что он лишь в следующее мгновение заметил: город под Кольцом лежит в руинах.
Брат-настоятель отстраненно глядел в окно, за которым тлело хмурое утро. Он выдерживал паузу, позволяя неофитам осознать увиденное. В аудитории поднялся ропот, сначала сдержанный, потом все громче, но старший жрец продолжал молчать. Наконец неофиты тоже умолкли, и все как один выжидательно уставились на настоятеля.
– Вы видите эти листы? – негромко вопросил он, резким жестом указав на силуэт Кольца. – Здесь все правда! Ваш предшественник был там! – Тычок пальцем в твердый картон. – И сумел вернуться. Чего ему это стоило, не стану говорить. Не о нем речь… Главное, он все запомнил – и запечатлел! – Глухой стук. – Теперь и у вас есть возможность увидеть, на что способно зло… – Жрец поперхнулся, откашлялся и продолжал совсем другими тоном: – Обитатели Окольцованной Сферы в своих богомерзких опытах с электрикой зашли гораздо дальше, нежели люди, и тем более – нгены. Они создали машины, которые не только ходят по суше и воде, но и – под водой, и в воздухе, и даже в безвоздушном пространстве. Я скажу вам больше! Они создали машины, способные вести расчеты, и управлять другими машинами, без вмешательства своих хозяев. Некоторые из вас скажут, что это удобно. Что такие приспособления высвобождают уйму времени и сил. А я вам скажу – смотрите! – Снова стук. – Они сделали эти и многие другие механизмы, и вот теперь их мир разрушен. А сами они либо мертвы, либо пребывают в неведомых Сферах. Вы хотите такой судьбы для Арсианы? Нет?! Тогда идите и сражайтесь!
Неофиты, повинуясь неосознанному порыву, дружно поднялись. Гаррель встал вместе со всеми. Чувства переполняли его – воодушевление, ярость, желание драться. Никто и не услышал, как стукнула входная дверь. В аудиторию ворвался брат Ксару.
– В столице мятеж! – выкрикнул он. – Отступники жгут храмы!

8

Шлейф дыма столичных пожаров накрыл паромобиль еще на перевале. Частицы сажи черными снежинками крутились в прогорклом воздухе, оседая на лицах арсов в грязной одежде сезонных рабочих. Сидевший за рулем брат Юону был доволен дополнительным камуфляжем. Теперь и родная мать не узнала бы в этих угрюмых работягах вчерашних неофитов и переодетых служителей Раздосадованного. Если они нарвутся на блокпост мятежников, те не обнаружат в кузове паромобиля ничего подозрительного. Настоятель запретил брать с собой оружие, заметив напоследок, что лопаты и кирки в умелых руках надежнее мечей. Гаррелю очень хотелось верить, что Треклятый жрец прав. Разумеется, их учили драться, и сам брат-наставник Грагу глыбой возвышался рядом с водителем, но лучше всего будет обойтись без происшествий.
Тряский экипаж бодро катил под гору. Удушливое марево отнесло в сторону, и на горизонте показалось плоскогорье, за которым до самого побережья раскинулась столица. От перевала ее отделяла долина, засеянная мучнистыми злаками. Крытые соломой домишки фермеров торчали между земельных наделов. Сами фермеры трудолюбивыми насекомыми ползали среди борозд, подрезая колосья у основания. Им не было дела ни до спускающегося с перевала паромобиля, ни до столицы, где в эти мгновения, быть может, решалась судьба Арсианы, ни тем более – до абстрактного зла, которое когда-нибудь сожрет их мир. Зло для этих арсов всегда было конкретным. Упадут цены на злаки – зло. Повысят подати – зло. Засуха – зло. Слишком дождливое лето – зло. Заморозки не ко времени – зло… И если небо начнет сворачиваться, как свиток с заветами Шу-Арреля, фермеры прежде всего бросятся к своим овинам.
Словно ручной пискун в потешной мельничке, паромобиль провернул колесами фермерскую долину и выбрался на плоскогорье. Отсюда открывался изумительный вид на столицу. Округлая клякса ее сохраняла очертания древневекового поселения. На террасах Музейного острова – бывшей резиденции Правящих Владык – золотились осенним убранством Уступчатые сады. Сверкали медными шпилями небоскребы Первого Ареала. Стальные нити фуникулеров все так же сшивали его с нижними кварталами. Статуя Плачущего бога, у подножия которой раннеисторические арсы закалывали жертвенных животных, двойной тенью расчерчивала полукружия Второго и Третьего Ареалов. И только над окраинами все еще поднимались дымы.
События в столице подтверждали правоту жрецов. Зло пришло в Сферы, размахивая знаменами процветания. И даже если этот мятеж правительственные силы подавят, рано или поздно электрорадикалы одержат верх. И хотя по окраинам нельзя было судить о том, что творились на главных улицах, неофиты и сопровождающие их монахи приободрились. Они ожидали увидеть дымящиеся развалины, но, видимо, мятежникам не удалось пробиться в центр столицы, где возвышался храмовый комплекс Шу-Арреля Всеобъемлющего, и они ограничились лишь окраинными молельнями для простонародья. Брат Грагу весело подмигнул Гаррелю. Брат Юону добавил жару в котле, и паромобиль, опасно кренясь на поворотах, вынесся на шоссе, опоясывающее столицу с севера. Это был прямой путь к порту.
На первый блокпост они наткнулись, когда показались убогие домишки пригорода. Мешки с песком перегораживали дорогу, оставляя место для проезда только одного паромобиля. По свободному участку прохаживался часовой. Он был в военной форме, но это ничего не значило. На стороне электрорадикалов вполне могли быть и армейские части. Часовой заметил паромобиль, ленивым движением поднял руку. Брат Юону стравил пар и заблокировал колеса. Одышливо пыхтя, паромобиль остановился в нескольких шагах от часового. Солдат пронзительно свистнул в специальный свисток. Из караулки, наскоро сколоченной из досок и обложенной мешками, выскочили еще двое. Еще один солдат, и, судя по золотой ветке столистника на высокой треугольной тулье серо-голубой фуражки и медному жезлу в виде ползучей рептилии, – офицер в чине младшего змееносца.
Офицер знаком велел часовому оставаться на месте, а сам, в сопровождении второго солдата, направился к паромобилю. Брат Юону вылез из кабины, с видом покорности протянул младшему змееносцу свернутое в трубочку удостоверение. Офицер развернул его, бегло просмотрел, не глядя сунул солдату.
– Кто у тебя там? – осведомился младший змееносец.
– Поденщики, светлый воин! – смиренно ответствовал монах. – Купец Шох Цу Таррель с Островов нанял их для рытья дренажной канавы от своего дома до сливного канала.
Офицер задумчиво поскреб посеребренные наросты, спросил:
– Он что, поближе не мог нанять поденщиков?
– На Островах рабочая сила недешева, светлый воин, – отозвался брат Юону, – а горцы готовы ломать плечи за жратву.
– Ну давай, показывай, какие там у тебя горцы…
Брат Юону поклонился, заглянул под брезентовый верх, буркнул:
– Выходите…
Неофиты повыпрыгивали из кузова, нестройной толпой сгрудились у обочины.
– А этот? – младший змееносец ткнул жезлом в сторону брата Грагу, который остался в кабине.
– Это напарник мой, светлый воин.
– Пусть тоже выйдет.
Здоровяк Грагу присоединился к своим воспитанникам.
Офицер с презрением, явственно проступившим на длинном холеном лице, оглядел «горцев».
– Арсиана на распутье, – проговорил он. – Самые смелые ее отпрыски сражаются за лучшее будущее, а таким, как вы, и дела нет… Дерьмокопатели…
– Мы арсы маленькие, светлый воин, – откликнулся брат Юону. – Добываем пропитание собственным трудом…
– Вот и потрудитесь во славу грядущего торжества электрики, – сказал младший змееносец. – Рядовой Ларрель! – Солдат отсалютовал ружьем, растопырив локти. – Проводи этих… горцев в распоряжение Нон Марреля. Ему как раз требуются рабочие для прокладки траншеи…
– Ваше слово закон, светлый воин, – пробормотал брат Юону. Он повернулся, чтобы снова сесть за руль.
– А ты куда? – вкрадчиво поинтересовался офицер. – Паромобиль реквизируется на нужды восстания… Рядовой Ларрель, постройте это отребье и бегом марш!
Солдат окриками и пинками мигом превратил нестройную толпу «горцев» в некое подобие шеренги. Неофиты и монахи терпеливо вынесли это, только брат Грагу многозначительно переглянулся с братом Юону.
– Простите, светлый воин, – униженно поклонился Юону. – Разрешите нам взять инструменты.
Младший змееносец досадливо поморщился, махнул рукой: забирайте. Едва мнимые поденщики похватали свои лопаты и кирки, солдат Ларрель снова построил их. Поминая дерьмо ясноглазика и переопределившихся беременных пискунов, он погнал свою команду в ближайший проулок. Грохоча тяжелыми ботинками по заслякощенной мостовой, они отмахали пару кварталов, как вдруг громадный брат Грагу споткнулся и едва не распахал носом булыжник. Ларрель подскочил к нему, замахнулся прикладом, но монах схватил его за ноги и резко дернул на себя. Солдат всплеснул руками, роняя ружье.
– Вали его! – взвыл бывший сиделец Даррель.
Гаррель, как подстегнутый, метнулся к солдату и успел подхватить ствол. Через мгновение Ларрель, связанный и с кляпом во рту, был засунут между переполненными мусорными баками. Брат Юону не забыл отнять у него свое водительское удостоверение.
– Мне еще не раз садиться за руль… – проворчал монах и скомандовал: – За мною, бегом! Мы должны пробиться в порт, даже если против нас будет целая армия мятежников.
Желтое солнце скрылось в океане, оставляя день во власти красного солнца, которое тоже не слишком долго собиралось задерживаться на небосклоне. Кривые улочки Третьего Ареала словно выкрасили охрой. Блики на стеклах казались отсветами пожаров. Обыватели при виде шеренги грязных, вооруженных заступами и кирками арсов прятались в подворотнях. Никто не препятствовал будущим спасителям Сфер пробираться к порту. Они не остановились даже, когда увидели на небольшой площади руины молельни Безрадостной Ипостаси Шу-Арреля. Перепачканные сажей монахи копошились среди обломков, извлекая обугленные реликвии.
– Не отвлекаться! – с болью в голосе приказал брат Юону.
Неофиты и возглавляющие их Треклятые, не оглядываясь, втянулись в следующий переулок. Жилые кварталы Третьего Ареала вплотную примыкали к промзоне. Здесь им пришлось несколько раз пересекать железные пути, игнорируя истерические вопли локомотивов, вытягивающих длинные, как списки прегрешений, составы из погрузочных терминалов порта. И лишь одно происшествие на мгновение задержало посланцев Раздосадованного.
Нарастающий рокот, словно эхо далекой грозы, разлился в тускнеющем небе. Неофиты заозирались. Если не считать редких полосок дыма, вечернее небо было безоблачным. Ничто не предвещало бури, но что-то надвигалось – огромное, могучее, небывалое в Сферах.
– Скверна! – выкрикнул Соаррель, самый младший из неофитов, тыча пальцем в округлый силуэт, выдвигающийся из-за решетчатых башен портовых лебедок.
– Волдыри на заду… – прошептал Даррель, приседая на полусогнутых.
– Скорбите, братья! – воззвал брат Юону. – Зло пришло в Сферы!
– Счас я его… – процедил брат Грагу, вскидывая солдатское ружье.
Гаррель оцепенело глядел вверх. До ломоты в затылке, до нестерпимого зуда в роговых выростах. Ни ярости, ни негодования бывший модельер не чувствовал, скорее – изумление и гордость.
Облитый последними лучами красного солнца, над городом плыл серебристый, заостренный с торцов цилиндр. Он был настолько громаден, что не верилось в его рукотворное происхождение. Больше всего цилиндр напоминал океанского титвала – хвостовые плавники влажно блестели в отсветах вечерней зари. Казалось, что гигант движется по капризу ветров, но на выносных консолях его гудели стальные нимбы, словно вестники Шу-Арреля несли цилиндр на своих призрачных крыльях.
Грохнул выстрел. Гаррель оглянулся. Брат Грагу, прищурясь, поводил дымящимся стволом – целился. Не соображая, что делает, Гаррель подскочил к монаху, выбил из рук ружье. Треклятый насупился и кинулся на недавнего воспитанника. Грагу не требовалось оружия, чтобы вразумить возомнившего о себе неофита, но на пути брата-наставника вдруг возник мастер клинков Нот Ха Даррель. Заступ в его руках кроваво отблескивал бритвенной остроты кромкой.
– Отыди, безрадостный…
– Ополоумели! – взъярился брат Юону. – Зло парит над вашими безмозглыми черепами, а вы свару затеяли!
– Зло… – повторил Гаррель задумчиво. – Парит…
Рукотворный титвал поворачивался к столице растопыренными плавниками, и нимбы его сияли.

9

Лишь на рассвете они подошли к острову.
Паровое суденышко терпеливо перебиралось с волны на волну, застилая черным дымом свежесть раннего утра. Гаррель и его напарник Темный вышли на верхнюю палубу, подышать чистым воздухом после беспокойной ночи, проведенной в тесном вонючем кубрике. И хотя морской воздух пах угольным дымом, спускаться вниз неофиты не спешили. Когда еще доведется увидеть такую красоту. Море серой-голубой равниной простиралось до самого горизонта. Краешек желтого солнца уже показался над ним, а рядом пробивались первые лучи красного светила. Сияние двух солнц порождало неповторимую зеленую ауру, которую моряки называли «улыбкой Шу-Арреля».
Прямо по курсу поднималась скалистая стена, рядом с которой, пришвартованный у пирса дредноут времен Первой Приморской войны казался рыбацким баркасом. От дредноута к острову тянулись толстые черные жилы, как будто военный корабль держал в плену чудовищный спрут. Три трубы дредноута дымили не хуже пароходика, зафрахтованного служителями Раздосадованного. Круглые иллюминаторы выше ватерлинии пылали золотыми точками.
– Электрика, волдыри на заду, – пробурчал Даррель, сплевывая в волну.
– Это солнце отражается в стеклах, – сказал Гаррель без особой уверенности.
– Как бы не так… – отозвался напарник. – С одной заразой боремся, другую поощряем…
– Вероятно, иного способа попасть в Иные Сферы не существует, – рассудил Гаррель. – Иначе зачем изучать все эти богомерзкие науки.
– Ладно, мне все едино, – проговорил Темный, – лишь бы подальше от Приветливого Дома…
Цепляясь за леера ограждения, к ним подошел брат Юону.
– Любуетесь красотой божьей, братья? – спросил он.
– Нас что, уже приняли в орден?! – желчно осведомился Даррель.
– Вы вступили на путь борьбы, которой посвящают себя служители Шу-Арреля, а значит – стали одними из нас.
– Я в Треклятые не записывался, безрадостный…
– Да помолчи ты, – одернул его Гаррель и обратился к монаху: – Простите его, брат Юону.
– Раздосадованный простит, – откликнулся жрец.
– Позвольте вопрос, – продолжал Гаррель. – Что делает эта посудина у острова?
Он показал на дредноут, который становился все ближе.
– Это плавучий источник электрики, – пояснил брат Юону. – Его паровые двигатели крутят специальную генерирующую машину, которая вырабатывает электрику…
– А эти черные жилы для чего?
– По жилам электрика подается на остров, – сказал монах. – Впрочем, скоро все увидите сами…
На палубу выбрались остальные неофиты – бледно-зеленые от качки. Они хмуро взирали на скалистую громаду острова, который заслонил собой восходящие светила и накрыл тенью палубу. Пароходик пронзительно загудел. Дредноут отозвался низким, почти утробным рыком. У Гарреля от этой переклички защемило оба сердца. Он вдруг вспомнил свою жизнь в столице. Снежинки за окнами небоскреба. Эскизы на мольберте. Разнежившегося на подушках Харреля-Но. Все это было так далеко, словно бывший дизайнер уже перенесся в Иные Сферы и вспоминает о мире, навсегда затерянном среди ледяной крупки бесчисленных звезд.
Изъеденные ветрами и прибоем, седые от морской соли скалы обступили паровое суденышко. Бронированный борт дредноута вырос впереди железной стеной. Нездешний желтый свет снопами вырывался из иллюминаторов. Никаких сомнений не осталось – только проклятая жрецами электрика могла дать такое ровное, бестрепетное свечение. Неофиты возбужденно зароптали, размахивая руками и поглядывая на невозмутимого брата Юону. С борта дредноута сбросили швартовы, и матросы закрепили их на носовом и кормовом кнехте пароходика. Подрабатывая винтами, суденышко притиснулось к стальной туше бывшего военного корабля. Раздался неприятный, вынимающий душу скрежет, пароход выбросил через свисток длинную струю пара и застопорил машины.
– С прибытием, братья! – прокричали сверху, и на палубный настил суденышка с костяным перестуком опустился штормтрап.
Рядом с ним появился могучий брат Грагу, ухватился за толстые канаты, к которым были привязаны узкие дощечки ступенек.
– Ну, кто смелый? – поинтересовался монах.
– Ступайте, братья! – воззвал брат Юону. – Да благословит вас Шу-Аррель!
Гаррель кивнул напарнику и первым подошел к штормтрапу.
– Я буду придерживать, – сказал брат Грагу, – а ты лезь наверх. Не останавливайся и вниз не смотри.
Гаррель взялся за канаты, поставил ногу на первую ступеньку, подтянулся и повис над палубой. И в этот момент он осознал, какое непростое дело ему предстоит. Пароходик покачивался на неспокойной глади залива с иной амплитудой, нежели гигант-дредноут, и потому штормтрап, невзирая на все усилия брата-наставника, болтался между небом и землей. Стиснув зубы, Гаррель полез вверх. Шершавая поверхность борта то приближалась, то отдалялась. Штормтрап, словно живой, норовил покрепче приложить смельчака о заклепанную стену. Нарушая запрет брата Грагу, Гаррель все же разок посмотрел вниз. Суденышко с высоты выглядело таким маленьким, что, казалось, сорвись он с этой болтающейся лестницы, наверняка промахнется мимо палубы. Гаррель с трудом заставил себя смотреть прямо перед собой на черный в ржавых потеках борт корабля. Руки немели, ступни то и дело срывались с вертлявых ступенек. Подъем чудился самонадеянному неофиту бесконечным. Когда перед ним возник полированный брус планшира, а чьи-то крепкие пальцы вцепились в его одежду, Гаррель едва не расплакался.
Мир по ту сторону фальшборта показался Гаррелю невероятно просторным, а главное – надежным, как скала. Дредноут поражал своим величием и сдержанной мощью. Стальные башни с зачехленными стволами были развернуты в сторону моря. Рулевая рубка нависала огромной грибной шляпкой, заслоняя небесный свод. На широкой палубе толпились матросы. Они смотрели на Гарреля, как на диковинного зверя из Сада Тварей. Правда, тут же появился офицер, прикрикнул на них, и матросы вернулись к исполнению своих непосредственных обязанностей. Офицер подошел к Гаррелю, отсалютовал морским палашом в ножнах, представился:
– Флаг-мичман Ноаррель!
Гаррель тоже назвал себя.
– Вижу, вы первый, – продолжал моряк. – Как поднимутся остальные, прошу никуда не уходить. За вами должны прибыть… Извините, служба! – Новый взмах палашом, и флаг-мичман забыл о воспитаннике обители.
Матросы, дежурившие у штормтрапа, перетащили через фальшборт еле живого Дарреля. Гаррель подоспел на помощь, поднял напарника на ноги.
– Волдыри на заду, – прохрипел мастер клинков. – Чтобы я еще раз…
Они отошли к орудийной башне. Стали наблюдать, как матросики втаскивают неофитов на палубу. Ни брат Юону, ни брат Грагу на палубе не появились. Похоже, их миссию следовало считать оконченной. Гаррель вдруг поймал себя на том, что пересчитывает товарищей, как будто уже взвалил на себя ответственность за их судьбу. И когда через фальшборт перебрался последний, вчерашний дизайнер забеспокоился. Куда их привезли? Тут есть хоть кому-нибудь до них дело? А может, все эти проповеди о спасении Арсианы всего лишь виртуозная ложь, и доверчивых неофитов привезли на это богомерзкое судно, чтобы скормить ненасытному идолу электрики?
Словно в подтверждение самых худших его опасений, небо над палубой дредноута вдруг померкло и сверху обрушился дождь – тяжелый, будто град вражеских стрел. И вдруг послышалось заунывное пение, заглушившее даже шум дождя. Из трюмного люка показалась процессия Треклятых жрецов. Они шли двумя рядами, в черных длиннополых одеждах, на лицах их багровели шрамы. В руках жрецы держали ритуальные иззубренные клинки. Скорчившиеся у башни неофиты вжались спинами в холодный мокрый металл.
– Это же такое, напарник, – пробормотал Даррель. – Это они нас щас… как ясноглазиков, на заклание, да?
– Не гневи Шу-Арреля, – откликнулся Гаррель, у которого самого горло перехватило от тревожных предчувствий.
Процессия поравнялась с неофитами. Первый же жрец вручил Гаррелю свой клинок, воззвал:
– Ступай, брат! Убей зло!
Гаррель принял клинок и поцеловал лезвие. Жрец сорвал с себя черную хламиду и набросил ее на плечи бывшего модельера. На самом служителе не осталось ничего, кроме набедренной повязки, и Гаррель увидел, что не только лицо Треклятого, но и тело изуродовано шрамами. Следующий жрец «одарил» таким же образом и Дарреля. Мастер клинков повертел лезвием, хмыкнул:
– Дешевая работа…
Церемония передачи ритуального оружия была недолгой. Треклятые обступили новых посвященных с двух сторон и под торжественное пение повели к широкому трапу, переброшенному с борта на берег. Матросы и офицеры корабля провожали посланцев Раздосадованного сочувственными взглядами. Похоже, видели они это не впервой и неплохо представляли, что ждет этих бедолаг с древним оружием, бредущих под проливным дождем. Но То Нда Хо Гаррель запретил себе думать об этом.
Железные ступени, закрепленные в скале, вели куда-то наверх. Низкие тучи и проливной дождь мешали разглядеть цель пути, только черные жилы, толстые, будто якорные канаты, тянулись вдоль лестницы, которая казалась бесконечной. И там, куда она уходила, раздавался зловещий гул и вспыхивали бледные молнии. Неожиданно дождь прекратился, потоки воды еще прыгали по камням, но жар двух солнц быстро высушил железные ступени и покрытые шрамами тела Треклятых.
Пение жрецов оборвалось. Все звуки окрест заглушал ровный гул и треск грозовых разрядов. Лестница вывела процессию на широкий помост, окруженный металлическими башнями, увенчанными шарообразными навершиями. Черные жилы исчезали в огромных ребристых ящиках в основании башен. Голые жрецы выстроились на помосте полукругом, отгородив собою группу новопосвященных. Башни загудели еще сильнее, а между шарами зазмеились молнии. Их свет казался призрачным в смешанных лучах желтого и красного светил.
Гаррель смотрел поверх голов Треклятых. За помостом и башнями скалы обрывались в море, а значит – другого пути не будет. И с этого помоста начинается дорога в Иные Сферы. Уставшие, голодные, в волглых балахонах, вооруженные примитивным оружием древних, они должны будут навсегда покинуть родной мир, чтобы сражаться неизвестно с чем, неизвестно где…
Гаррель оглядел своих товарищей – ни искры воодушевления в глазах, только беспокойство и немой вопрос: зачем? Почему-то вспомнился рукотворный титвал, безмятежно парящий в вечернем небе.
«Нас почти два десятка, – подумал Гаррель. – Мы вооружены. А у жрецов нет ничего… Дружно напасть, опрокинуть, и…»
Искушение оказалось столь сильным, что бывший художник по костюмам уже готов был выкрикнуть: «Бей безрадостных!», но вспомнил о дредноуте. Нет, военный корабль предназначался не только для генерации электрики, и у экипажа наверняка существовали инструкции на случай бунта «спасителей арсианства».
– Волдыри на заду… – ахнул Нот Ха Даррель. – Други-сидельцы, глядите!..
Треклятые жрецы расступились, а посланцы Шу-Арреля подались вперед.
Солнца сияли во всю полуденную мощь, но на помосте сгущалась мгла. Плотный сгусток свивался в иссиня-черный кокон, выбрасывающий шевелящиеся отростки. И от кокона распространялся запах. Словно все отхожие места Пятого Ареала выгребли до дна и выплеснули добытое на этот залитый лучами светил помост. Голые жрецы громко, до истерического визга, запели древний гимн, из которого Гаррель разобрал лишь: «выворачивается и выворачивается». Темный сгусток на помосте уплотнился еще больше, напоминая теперь обрубок громадного бахромчатого червя. Отростки по краям его плоского среза извивались, источая запах, которому невозможно было противиться. Гаррель и не пытался. Он оттолкнул напарника, силящегося что-то сказать, и шагнул к обрубку, который вдруг тошнотворно вывернулся ему навстречу.

Глава шестая. Чистилище. Красный дым

1

Сухая и колючая пыль воняла хлоркой. Лещинский наглотался этой дряни до тошноты. Но проклятый арсианец продолжал выкручивать ему руку, заставляя ерзать от боли по мягкому крошеву, зарываясь в пыль лицом. Гаррель провел болевой прием четко и без тени эмоций на испачканном копотью нечеловеческом лице. Ясное дело – тренировка…
Теперь понятно, откуда у горе-модельера появились боевые навыки.
– Остыл? – спросил Гаррель, чуть ослабляя захват.
Лещинский постучал кулаком по земле. Всклубилась пыль, словно он выбивал старую перину.
– Ответ не понят, Костя, – озадачено проговорил упрямый арсианец.
Лещинский кое-как приподнял голову. Закашлялся, сплевывая густую, как свежезамешанный цементный раствор, слюну.
– Все! Все! – кое-как смог выдавить он. – Отпусти, козел!
Гаррель горестно вздохнул, покачал головой. Затем освободил Лещинскому руку и настороженно попятился: он опасался, что сумасбродный человек снова набросится на него с кулаками.
Лещинский сел. Снова сплюнул, а потом вытер ладонью лицо. Гаррель отступил еще на несколько шагов, опустился на землю. Устроился, скрестив по-турецки ноги. В его едва заметно мерцающих в дневном свете глазах читалось ожидание.
Вокруг были дюны серого цвета. Из вершины ближайшей торчала ржавая конструкция, вроде противотанкового ежа. «Цивилизация», – уныло подумал Лещинский. Горизонт терялся в пылевой мгле. Вдали угадывались очертания башнеподобных скал, а может – небоскребов, слишком уж они были похожи друг на друга. В зените висело крошечное бело-голубое солнце.
Не тепло и не холодно. Но ночью наверняка ударит мороз.
Ни воды, ни еды, ни оружия, ни убежища.
Попадалово.
Неподалеку темнела лужа слизи: это то, что оставил после себя фаг. Выплюнул двух гвардейцев под новое солнце и сделал ноги. Теперь с него – взятки гладки, а им – выкручивайся.
– Что будем делать? – спросил Гаррель.
– Точно, что не сидеть на одном месте.
Лещинский встал. Голова кружилась, тошнота перехватывала горло. Прочистить бы желудок – да нельзя, придется терпеть. Зачем допускать лишнюю потерю жидкости, если воды поблизости не наблюдается.
Гаррель пружинисто поднялся на ноги. Протянул Лещинскому ладонь, испачканную машинным маслом бронехода. Лещинский отшатнулся.
– Давай без этих штучек, браза. Я тебе не Харрель-Но.
Арсианец всплеснул руками.
– Я рассказал, как это было, не для того, чтобы ты зубоскалил. Я хочу, чтобы между нами не было недопонимания…
– Давай без семейных ссор, – отмахнулся Лещинский. – Ты – чертов тамплиер, которого заслали неизвестно куда и неизвестно зачем. Скажи, ты, вообще, как собирался бороться со Злом? Поедая гвардейский паек Корсиканца?
– Думаю, нам стоит пойти туда, – Гаррель указал в сторону то ли гор, то ли небоскребов.
– Отвечай, браза, не темни.
– Мои слова ничего не значат, – Гаррель оправил на себе комбез, приложил ко лбу козырьком ладонь, впился взглядом в размытую пылью даль. – У меня был шанс что-то изменить под Чертовым Коромыслом. Но я облажался. Мы должны остановить распространение фагов. Мир, в котором появилась эта зараза, – обречен. Точнее, обречены его жители. Их разбросает по вселенной, как ветер разбрасывает семена сорняка. Не будет больше цивилизации, культуры. Не будет будущего или прошлого, в лучшем случае – вялотекущее настоящее на помойках вроде Колонии Корсиканца.
– Я думаю, что ты свистишь, браза, – Лещинский поплелся вперед; ему все казалось, что с минуты на минуту в воздухе, скрипя и ухая раздолбанной механикой, возникнет пепелац. – Или свистишь, или чего-то не догоняешь!
– Это чего же? – Гаррель догнал Лещинского, пошел рядом, подстроившись под шаг человека.
– Фаги похищают с Земли людей уже лет пятьдесят, – сказал Лещинский. – И ничего: наша цивилизация никуда не делась. Развиваемся… или деградируем. Но на месте не стоим. В космос летаем. Мобильники, планшеты, секс по «скайпу». Кому-то – например, мне или, скажем, профессору Сахарнову – не повезло. Но мы – всего лишь единицы. А на Земле живут миллиарды.
– Ты прав, – кивнул Гаррель, – но слишком уж много человеческих единиц собралось в одном месте и в одно время. Я имею в виду Колонию. Ты не находишь?
– Жил на Земле один чудак, – проговорил, разбрасывая мысками ботинок пыль, Лещинский. – Эйнштейном его звали. Так вот, он доказал, что время – относительно. Пространственно-временной континуум не плоский, а способен менять кривизну в зависимости от событий и системы отсчета.
– От каких еще событий, Костя? – усмехнулся Гаррель.
– Да ну тебя, – поморщился Лещинский. – Я что, физик, по-твоему? Ты у нас тамплиер, ты и ищи корни Зла.
Гаррель неожиданно сбавил шаг.
– Так, объект на девять часов.
Лещинский повел в воздухе ладонью, словно собирался переключить один из рычагов бронехода.
За серой дюной виднелось сооружение, похожее на покосившуюся ротонду.
– Вперед! – Гаррель, не дожидаясь Лещинского, зашагал к строению.
– Вообще-то надо быть на стреме, – бросил ему в спину Лещинский. – Ты слышал о такой штуке, как зыбучие пески?
Гаррель резко остановился.
– Слышал. И о минных полях, кстати, – тоже.
Из пологого ската дюны торчал полузанесенный противотанковый еж, рядом ним темнела груда тряпья. Обглоданная ветрами и зверьем, торчала наружу лучевая кость.
– А вот и первый абориген, – задумчиво проговорил Гаррель.
Арсианец и человек подошли к останкам с двух сторон. Лещинский сейчас же наступил на что-то твердое. Всплыла некстати изреченная Гаррелем мысль о минах. К счастью, это было всего лишь оружие покойника: безнадежно забитая пылью винтовка с коротким стволом. Лещинский взмахнул ею, как дубиной: на худой конец, сгодится в рукопашной.
– Кто у нас тут… – Гаррель сунул руку в тряпье. Послышался угрожающий стрекот, из заскорузлых складок одежды мертвеца выползла змея с серой, отливающей сталью чешуей. Погремушка на конце ее хвоста выписывала в воздухе кренделя.
– Змейсы и пиявсы, – сказал Лещинский, примеряясь, как бы прижать змею к дюне прикладом. – Ну, на худой конец, найдем что пожрать.
– Пусть уходит, не буду я ее лопать, – ответил Гаррель, а затем поджал губы и громко зашипел.
Змея опустила погремушку, потекла, извиваясь волнами, по склону дюны прочь.
Гаррель продолжил рыться в тряпье. Вскоре он выудил покрытый мумифицированной плотью череп и принялся разглядывать находку, подставив ее бело-синим лучам солнца.
– Бедный Йорик, – кисло усмехнулся Лещинский.
– Не арсианец, – Гаррель в задумчивости прикусил нижнюю губу.
– Не человек, – подхватил Лещинский.
– И не нген, – с сомнением проговорил Гаррель.
– Не птичник, – добавил Лещинский.
– Само собой, что не птичник, гений… – Гаррель бросил череп на тряпки, отряхнул руки. – Что у них тут, война была, что ли? – Ожили воспоминания о событиях, связанных с восстаниями электрорадикалов; и давнего, когда ему довелось побывать на баррикадах, и последнего, когда повстанцы громили храмы во всех Ареалах, а в небесах поселились паровые титвалы с цельнометаллическими оболочками.
– Змею зря отпустили, вот что я думаю, – вздохнул Лещинский. – Короче, ладно. Идем, посмотрим, чьи там руины.
Под подошвами ботинок снова зашуршала пыль. Солнце раздражало, Лещинскому оно напоминало дугу электросварки, непрерывно сияющую в серо-белых небесах.
От ротонды тянулась длинная тень. Купол и колонны растрескались. В трещинах виднелись ржавые прутья арматуры – железного каркаса этого бог весть каким образом оказавшегося посреди пустыни сооружения. Могло прийти в голову, что ротонда – это верхушка погребенной под дюнами башни, и что под пылью скрывается целый дворец… если бы не обнажившийся фундамент руины: просевший на одну сторону и такой же растрескавшийся, как остальная часть строения.
Они осторожно взобрались на склон, заглянули за колонны. От руины веяло холодом.
– Ротонды обычно устанавливают в видовых местах, – неуверенно проговорил Лещинский. Пейзаж со склона дюны открывался еще тот: серая, бугристая, словно поверхность мозга, пустыня. Там – противотанковый еж, здесь – часть развороченного трубопровода торчит из сыпучего грунта. За пыльной пеленой едва различимы прямоугольные контуры то ли гор, то ли небоскребов, идти и идти к ним.
– Может, здесь был колодец? – предположил Гаррель. Он крякнул, а затем запрыгнул в ротонду. – По-моему, она крепко стоит. О, браза, давай-ка сюда…
Лещинский выбрался на окруженную колоннадой площадку. Сразу же бросились в глаза барельефы в виде лиц на внутренней стороне колонн.
– Рожи… – протянул Гаррель.
Восемь колонн, восемь лиц… или точнее – лиц и не совсем лиц.
Вот человек – губастый и носатый, наверное, негр. Что-то пугающее в его чуть неестественно поджатых губах и в мелких складках на щеках. Посмертная маска, – приходит Лещинскому на ум подходящее сравнение.
Рядом – нген, весь в крупных бородавках, за отвисшей нижней губой видны похожие на лопаты зубы.
Голова насекомого. Огромные полусферы фасетчатых глаз, жвала, как у инопланетянина из фильма «Хищник». Не хотелось бы с таким сцепиться из-за пайка Корсиканца.
Оскаленный рептилоид. Арсианка с полузакрытыми глазами. Родич трижды проклятого Тарбака, открытые на всю ширину лицевые жабры которого были похожи на ножевые раны. Птичник, понуро опустивший клюв. Последнее существо принадлежало к виду, незнакомому Лещинскому. Это был гуманоид с пупырчатым раздвоенным подбородком и круглыми выпученными глазами.
– Ни фига себе! – проговорил Лещинский, переводя взгляд с одного барельефа на другой.
Гаррель же приник к полу, принялся сдувать пыль, поднимая клубы под самый купол ротонды. Лещинский увидел, как открывается прежде скрытый рисунок, обрамляющий углубление в центре площадки.
– Знаешь, что это такое? – спросил Гаррель, проводя пальцем по плавному изгибу вырезанной в камне линии.
– Паутина, что ли? – нахмурился Лещинский.
– Ага, – подтвердил арсианец.
– Здрасти! На твоей планете разве водятся пауки?
Гаррель сверкнул глазами.
– Эта гадость, браза, водится везде, где только возможно.
– Странно… – хмыкнул Лещинский.
– Вот такой закон природы… – Гаррель принялся, кряхтя, вычерпывать из углубления в центре площадки пыль. – Вот такая Вселенская константа…
– Погоди! – Лещинский вскинул руку и замер, прислушиваясь.
Шуршала, осыпаясь с гребней дюн, пыль. Размеренно дышал ветер. Поскрипывало разболтанное железо культи трубопровода.
И вот опять:
– Крааа!
Вороний крик. Словно в осенних Сокольниках, видение которых преследовало Лещинского еще с первых дней в мире под Чертовым Коромыслом.

2

Солнечные блики сверкали на иссиня-черном оперении.
Жирный ворон сидел на стволе полузасыпанного пылью танка, и, казалось, сталь прогибается под тяжестью птицы. Это был самый большой ворон из всех, что доводилось видеть Лещинскому. Клюв почернел от запекшейся крови, очевидно, им недавно всласть покопались в еще свежем мясе. Бусинки глаз цепко следили за пришельцами из пустоши: вот человек и арсианец спустились с дюны, вот остановились в облаке пыли, вот зашагали к танку. Не птица, а оперенный лоснящийся бурдюк, набитый потрохами и злобой, обработанная в фотошопе, утратившая реалистичность картинка. И сам пейзаж – как коллаж на модную в две тысячи тринадцатом году тему постапокалипсиса.
– Не подозревал, что фаги глотают и ворон, – ошарашенно проговорил Лещинский.
Гаррель замялся.
– Может, это – твоя планета?
Лещинский фыркнул.
– Присмотрись, – мягко посоветовал Гаррель. – Может, просто время не твое…
– Не мели чушь, – Лещинский подошел к танку, положил руку на грубо клепанную броню. Ворон мрачно зыркнул на человека, затем оттолкнулся от ствола и взлетел, нехотя шаркая в воздухе крыльями и едва не задевая брюхом гребни дюн.
Над пустошью разнесся сиплый и громкий крик: «Кра!» Так мог орать уверенный в своих правах хам.
– Это какая-то боевая машина, браза? – спросил Гаррель, осторожно заглядывая в пулеметную амбразуру танка.
– Не-а, это пароварка на гусеничном ходу, – отозвался Лещинский, провожая ворона взглядом. На душе у бывшего гвардейца было паскудно, и дело заключалось не только в том, что он вместе с арсианцем очутился в пустыне чужого мира и шансы выжить тают с каждой минутой, по мере того как с дыханием и потом их тела лишаются влаги.
Под Чертовом Коромыслом тоже жилось несладко, но там все было шито-крыто: Корсиканец, гвардия, хитники, гражданские, проститутки, оборванцы из Чумного городища… Маленькая Земля со всеми страстями и бедами, свойственными человеческому муравейнику.
Хотя… Если бы фаг выплюнул Лещинского не в границах обжитого людьми пространства, а в отдаленном районе Города, где не ступала нога человека, то на пустынных улицах, вдоль которых выстроились причудливые сооружения канувших в неизвестность соплеменников Тарбака, он, возможно, ощущал бы ту самую жуть.
Было что-то потустороннее в этой пустоши. Лещинский словно видел сон наяву. И этот сон пока не обратился в кошмар, но налицо были все признаки надвигающегося ужаса. Пустошь тревожно вздыхала порывами болезненно-сухого ветра, пустошь ждала приближения чего-то, и Лещинский ждал… И, возможно, Гаррель тоже ждал, но хрен его поймешь: инопланетянина и храмовника.
Гаррель постучал кулаком по наглухо закрытому люку механика-водителя, и Лещинский встрепенулся. Арсианец отыскал отверстие с оплавленными краями, оставленное кумулятивным снарядом, заглянул через него в кабину, но ничего не увидел, кроме трепещущей на сквозняке завесы из старой паутины. Затем взобрался на броню, принялся счищать с башни наслоения пыли. Закашлялся, зафыркал носом, проговорил, морщась:
– Помоги! Надо проверить, что там внутри. Может, разживемся парой стволов.
– Нет там ничего, кроме пары трупаков, – Лещинский обошел танк, встал так, чтобы не оказаться в облаке пыли, которую поднял Гаррель. – Черт… и откуда взялась эта пылища? Взорвался цементный завод?
– Прах сгоревших аборигенов, а также – животных, птиц, растений…
Лещинский отмахнулся.
– Без тебя тошно.
– И все-таки опасаешься, что это – твоя планета?
– Сказал же – нет.
Серый пласт съехал с башни, соскользнул с наклонной брони борта. Лещинский и Гаррель увидели надпись на незнакомом языке, а под ней – герб в виде четырехлучевой звезды и короны над ней. Еще ниже шел ряд набитых через трафарет изображений черепов. Не человеческих, не арсианских, а под стать тому, что нашел Гаррель.
Люк на башне оказался приоткрытым. Гаррель схватился за створку двумя руками, заскрипел зубами, засверкал глазами, но все-таки смог ее поднять. Над проемом взвились серые клубы. Гаррель чихнул, затем с довольным видом потер ладони и осторожно склонился над люком.
– Я – внутрь, ты – на шухере.
– Давай, – согласился Лещинский, опираясь на винтовку.
«Кра!» – прозвучало раскатисто над пустыней, и среди дюн завибрировало эхо. И, словно отзываясь на этот клич, чуть в стороне от прямоугольных гор, едва видимая за пылевой завесой, в небо взвилась струя багряного цвета. В первый миг Лещинскому показалось, что это – жидкость. Как будто мир кровоточит, изливая свои соки вопреки силе тяжести в небо. Но это была не жидкость, а дым…
Сигнальный дым!
Гаррель возился в кабине танка, дребезжал железками и бесперечь чихал. Лещинский постучал прикладом винтовки по борту.
– Браза, выбирайся. Ты должен это увидеть.
Над люком показалась голова арсианца. Лицо Гарреля было серым от пыли, с носа и с ушей свисали нити паутины, а глаза слезились.
Без лишних слов Лещинский указал стволом винтовки на струйку дыма.
– Вот тебе раз… – улыбнулся Гаррель. – Это то, о чем я думаю?
– Откуда ж мне знать, о чем ты, извращенец, думаешь, – пожал плечами Лещинский. – Это может быть все, что угодно. Вулкан какой-нибудь. Газы из разлома в коре бьют в небо.
– Не-не-не, – помотал головой Гаррель, – это определенно сигнал. И, возможно, для нас. Кто-то засек активность фага, и теперь указывает точку сбора для неудачников вроде нас с тобой.
– Неудачников в квадрате, – усмехнулся Лещинский. – Что нашел в этом гробу?
Гаррель нахмурился.
– А вот ничего. Ни тел, ни оружия, ни снаряжения.
– Да иди ты!
– Кто-то знатно помародерствовал здесь до нас, – Гаррель сплюнул, его слюна была цвета свежего цемента. – Сперли все, что только могли. Давай, зацени сам.
Лещинский с сомнением попинал гусеницу. Он понимал, что промедление может стоить им с Гаррелем жизни. Сколько идти до источника дыма? День или два? А сколько они протянут без воды и еды? А если ночью ударит мороз?
– Предлагаю не менять маршрут. Дойдем сегодня до гряды, посмотрим, что это такое, и потом сориентируемся.
Гаррель спрыгнул на землю.
– Что ж, тогда не будем тянуть резину.
Лещинский кивнул и пошел вперед, опираясь на винтовку, как на посох.
За очередной дюной их поджидал новый сюрприз.
Тянулись две параллельные колеи, словно след от полозьев саней. А между ними виднелась вереница следов босых ног. На вид следы были человеческими или арсианскими, если бы не их великанский размер. Лещинский оставил рядом для сравнения отпечаток своей подошвы: прошедший был больше человека раза в три.
Колеи и следы уже потеряли четкость, ветер присыпал их пылью, но они все еще не затерялись на сером полотнище пустыни. Значит, то, что оставило их, разминулось с человеком и арсианцем не так уж давно. Более того, колеи и вереница следов вела в сторону красного дыма, и этот факт заставил Лещинского и Гарреля призадуматься, не сменить ли маршрут.
– Эта штука – гигантская! – Гаррель взмахнул руками. – Что бы это ни было, мы увидим с большого расстояния и успеем укрыться!
– В песок, что ли, зароем головы, как страусы? – поморщился Лещинский.
– У нас нет возможности делать крюк и блуждать по пустыне, – спорил Гаррель. – Подумай сам, если бы оно, – арсианец указал на следы, – было поблизости, мы бы увидели столб пыли! Оно же прет, как бронеход!
Нечто огненно-красное, светящееся, словно раскаленный металл, с гулом пронеслось у них над головами. Лещинский и Гаррель невольно пригнулись. Метеор это был или же ракета – не суть важно, но Лещинский приготовился, что вот-вот грянет взрыв, и его с арсианцем похоронит под многометровым слоем пыли и песка.
Взрыва не последовало. Наверное, объект и не собирался падать на поверхность пыльного чистилища, как это могло показаться. Наверное, он умчал дальше, двигаясь в ту же сторону, куда шли Лещинский и Гаррель и куда вели великанские следы. И это настораживало…
В следующий миг Лещинский унюхал смрад Чумного городища. Бывший гвардеец обернулся, описав прикладом ржавой винтовки полукруг. Уставился в немом изумлении на десяток оборванцев, которые выросли из земли, как будто грибы.
Мягкая пылевая подушка прекрасно гасила звук шагов, поэтому они смогли незаметно подобраться. Один рывок – и Лещинский вместе с Гаррелем окажутся в их немытых руках. В шайке были люди, арсианцы и нгены. На вид – даже не хитники, а отребье, опустившееся до животного состояния. Лица бандитов скрывались под слоем пыли, на сером фоне влажно блестели ломаные линии ртов и глаза, пугающие царящим в них безумием.
Лещинский понял, что никаких переговоров, угроз или ругани не будет. Оборванцы шли плечом к плечу, набычившись, пуская слюни, выставив вперед руки, на которых чернели обломанные, острые ногти. От цели шайку отделяло несколько шагов, и хитники были готовы сделать эти шаги.
– Гаррель, атас! – Лещинский замахнулся винтовкой. Врезал по голове ближайшего хитника-человека с такой силой, что деревянный приклад взорвался сотней ярко-оранжевых щепок.
Отпихнул цевьем протянувшиеся к нему руки, ударил ногой в грудь карлика-нгена. Крутанул винтовку перед собой, ткнул огрызком приклада в слюнявый рот следующего человека, сломав ему челюсть.
На левой руке Лещинского повис второй нген, а покрытый гнойными язвами арсианец вцепился в винтовку и выдернул ее из пальцев бывшего гвардейца. И пока Лещинский пытался отпихнуть нгена, арсианец сграбастал его в объятья, словно старого друга, а затем, обдав запахом гнили, зубами впился Лещинскому в ключицу.
Это было столь неожиданно, что на миг пришло замешательство.
Лещинский запоздало дернул плечом, тщась стряхнуть арсианца, чьи зубы увязли в плотной ткани гвардейского комбеза. В это же время нген хватанул Лещинского за ладонь. Проклятые оборванцы собирались рвать его зубами, словно дикие звери!
Под Чертовым Коромыслом хитники так себя не вели.
Лещинский ухитрился извернуться, пихнуть арсианца коленом в живот, а нгена – мыском ботинка в покрытую коростой шею. Тут подоспел на помощь Гаррель. Своему сородичу он вбил роговый нарост в череп, а нгену всадил каблуком в висок. Но хитников было много. Они клацали редкими, почерневшими зубами. Тянули безмолвно руки и намертво сжимали пальцы, стоило лишь прикоснуться к бывшим гвардейцам. Запах крови их пьянил, а глаза пылали безумием.
Гаррель перебросил хитника через плечо, завертелся, пытаясь сбросить взобравшегося ему на спину коротышку. Лещинский беспорядочно бил, ощущая, как его стесанные кулаки ломают кости, рвут хрящи и мясо.
Их взяли в кольцо. Все чаще зубы хитников пронзали ткань комбеза, оставляя раны на теле, силы же стремительно таяли. Лещинский увидел, что по лицу и шее Гарреля струится кровь, и понял, что дело – труба. Сейчас их повалят на землю и загрызут: чертовски мучительная и унизительная смерть.
Заглушив звуки драки, в небе возник стрекот, похожий на гул лопастей пропеллера небольшого вертолета. На хитников, а вместе с ними – и на Лещинского и Гарреля, упала бесформенная тень.
Лещинский не сразу сообразил, что произошло. Ему показалось, что с неба рухнул механизм: причудливый, излишне сложный, оснащенный многочисленными приспособлениями, чтобы колоть, резать и рубить. Трепетная и прозрачная пленка крыльев исчезла под сошедшимися полусферами надкрыльев огненно-красного цвета, и Лещинский увидел в одной из полусфер свое искаженное отражение.
Насекомое. Огромное, бронированное, вооруженное многочисленными хитиновыми шипами и зазубренным, похожим на арматуру, хоботком. Глаза, состоящие из тысяч фасеток, холодно изучили участников драки. Хитники, скалясь, стали пятиться. Однако не слишком расторопно. Насекомое сделало молниеносное движение, и хоботок с хрустом вонзился в грудь самого прыткого нгена. Оборванцы набросились на жука-переростка, но это уже был жест отчаяния. Зубы и ногти не могли причинить вред защищенной хитином огненной бестии. Насекомое двигалось с точностью конвейерного робота и одновременно с грацией и стремительностью большой кошки. Оно разило хитников лапами, унизанными шипами, нанизывало оборванцев, уже мертвых, но еще не осознающих этого, на рапиру хоботка. Лещинский и Гаррель едва успели убраться в сторону, чтобы не оказаться под лапами этого живого комбайна смерти.
Гаррель схватил Лещинского за покусанное предплечье и развернул лицом к дюне. По ее склону спускалась, неловко ступая ногами, обутыми в подобие снегоступов, арсианка. Она была одета не лучше растерзанных оборванцев. Лохмотья едва-едва прикрывали мускулистое тело, а нижняя часть лица пряталась под противопылевой маской.
В руках арсианка сжимала лук, стрела лежала на тетиве, а наконечник смотрел Лещинскому в переносицу.

3

– Меня зовут Сон-Сар, – обратилась арсианка к Гаррелю, продолжая целиться в Лещинского. – Нужно убираться отсюда! Скорее!
У нее был сухой, под стать пустыне, изможденный голос. В словах Сон-Сар не слышалось ни надрыва, ни нервозности, которые могли быть уместными в этой ситуации, ни тем более какой-то властности. Измотанная, отчаявшаяся – на грани покорности судьбе. У Лещинского сложилось впечатление, будто инопланетянке уже раз сто доводилось прощаться с жизнью, и что она продолжает свою борьбу лишь потому, что Смеющийся бог запретил ее расе опускать руки.
– Кто на нас напал? – спросил Лещинский на арсианском.
Сон-Сар перевела янтарный взгляд на человека. Лещинский обратил внимание на сложный узор ее радужек, пожалуй, ничего более замысловатого ему видеть не приходилось.
– Гамацу, – бросила Сон-Сар, качнула головой, словно сокрушаясь, а затем громко щелкнула языком.
Огненно-красный жук взлетел с места, подняв тучу пыли. Он неспешно набрал высоту и с гулом, похожим на шум промышленного вентилятора, пронесся над барханами.
– Мы не враги! – Гаррель показал Сон-Сар пустые ладони. – Мы готовы идти с тобой!
Сон-Сар как будто это и нужно было услышать. Она с готовностью опустила лук, убрала стрелу в полупустой колчан на бедре.
– Что такое «гамацу»? – спросил Лещинский у Гарреля; он решил, что это просто незнакомое ему слово арсианского языка.
– Без малейшего понятия, браза, – пожал плечами Гаррель.
Земля содрогнулась. До небес взметнулся фонтан пыли, как будто среди дюн взорвался артиллерийский снаряд. Сон-Сар ахнула, но хвататься за стрелы не стала. Потому что это было бесполезно.
Внутри пыльной круговерти возник исполинский силуэт. Так, пожалуй, мог бы выглядеть джинн, только-только вырвавшийся из заточения в бутылке. Длиннорукий, мускулистый, хоть и с изрядным брюшком. Лысый, с короткой мощной шеей. Пыльная завеса не скрывала наготы этого существа.
Вытянув длинные, словно стрелы подъемных кранов, руки, оно метнулось в стремительном и полоумном движении к летящей искре сообщника Сон-Сар – огненного жука. И оно ухватило насекомое за надкрылья и лапы. Завязалась борьба. Сабельный хоботок и хитиновые шипы вспарывали серую плоть великана. Багровая, как остывающая лава, кровь окропила иссохшую плоть пустыни. Но одно дело – справиться с десятком похожих на гнилых зомби «гамацу», другое – с великаном, который был несравнимо сильнее. Под его пальцами трещал и ломался красный хитин. Великан прижал извивающееся насекомое к дюне и принялся безжалостно отрывать лапу за лапой, крыло за крылом.
Сон-Сар снова охнула, стиснула кулаки, сделала шаг по направлению к схватке, а затем, словно одумавшись, кинулась в другую сторону.
– За мной! Скорее! – бросила она на ходу.
Отворачиваясь, Лещинский успел увидеть, как великан выдергивает из разорванного брюха насекомого мотки сочащихся внутренностей.
Арсианка заставила их бежать, перепрыгивая через растерзанных «гамацу», к дальним дюнам. Напитавшийся кровью песок противно хлюпал под ногами. Сон-Сар отыскала почти полностью скрытый заносами пыли оборванный трубопровод.
– Полезайте внутрь! – приказала она, с беспокойством шаря взглядом по бархану, за которым остались великан и насекомое.
Лещинский заглянул в просвет трубы. Узко, пыльно… Хорошо, что он не страдает клаустрофобией.
Кряхтя и матерясь сквозь зубы, он забрался в трубу. Следом втиснулся Гаррель, а потом и Сон-Сар. Устроились, точно селедки в бочке, иначе и не скажешь.
– Что тут происходит? – шепотом спросил Гаррель.
– А хрен его… – отозвался Лещинский, он обнаружил, что кусок трубы изрядно прохудился и что через несколько отверстий размером с замочные скважины виден усеянный телами гамацу кусок пустыни. На трупе нгена уже сидел ворон и деловито ковырялся в глазнице теплого покойника.
– Я не тебя спрашиваю! – сердито буркнул Гаррель. – Сон-Сар?
– Чтобы я знала… – прошептала арсианка. – Откуда такая парочка на мою голову?
– Мы не парочка, – ответил сурово Гаррель.
– Да. Мы – гвардейцы! – добавил с сарказмом Лещинский.
В другое время они бы с Гаррелем прыснули от этой фразы. Но другое время осталось на другой планете, теперь, пожалуй, столь же недоступной, как и Земля.
– Кто этот здоровяк? – продолжал допытываться Гаррель.
– Баксбакуаланксива, – протараторила Сон-Сар.
– Как-как? – сверкнул глазами Гаррель.
– Учись слышать с первого раза, – прошипела арсианка. – Очень мне нужно ломать язык дважды. Говори просто – Бакс, он – само зло.
– Как давно ты здесь?
– Достаточно давно, чтобы увидеть, сколько неопределившихся отправилось к праотцам из-за того, что слишком много болтали.
Лещинский почувствовал, как вздрогнула труба. На всех троих полились ручейки ржавой пыли. Дрожь не прекращалась, трубопровод как будто отзывался на подземные толчки, мощь которых нарастала.
Они затаили дыхание. Гаррель ощущал, как сильно бьются сердца Сон-Сар. Его грудь тоже распирало волнение. Лещинский припал к дыре в железе, и, не отрываясь, глядел на то, что творится снаружи.
Ворон раскатисто каркнул, тряхнул грязным клювом и поднялся в воздух. Трупы гамацу накрыла густая тень.
Лещинский гнал мысль, что с ними будет, если хмырь с непроизносимым именем найдет нехитрый схрон, приютивший человека и двух арсианцев. Вытянет, скорее всего, по одному за ноги и порвет пополам, как дождевых червей. Доверились же арсианской девчонке… Просто все происходило так быстро, что не оставалось ничего другого, кроме как плыть по течению. А течение было коварным…
Великан наступил гамацу на грудь, выдавив из легких остатки воздуха и заставив мертвеца шумно всхлипнуть. Затем наклонился, обхватил голову покойника похожей на ковш экскаватора ладонью, повернул и дернул вверх. Сухо хрустнули кости, лопнули тяжи сухожилий. Следом послышалось идиотическое бормотание. Лещинский не разобрал ни слова, хотя ему казалось, что если напрячься, то можно уловить смысл отдельных фраз. Тон великана был довольным, благодушным. Оторвав первому гамацу голову, громила занялся следующим. Великан продолжал до тех пор, пока не обезглавил каждого покойника. А покончив с грязной работой, он еще долгие минуты ходил среди тел, наступая и ломая, словно тростинки, руки и ноги. В один момент великан наклонился, упер густо поросшие игольчатой щетиной руки в колени и поглядел в сторону схрона. Взгляд чудовища и Лещинского пересекся всего на миг, затем великан выпрямился и зашагал прочь. На его место сейчас же спикировал ворон и, не откладывая в долгий ящик, принялся набивать брюхо.
Шаги великана отдалялись. Потом на смену им пришел противный скрипящий звук, точно кто-то скреб ногтями по глянцевой бумаге. Лещинский вспомнил след саней, который он видел до встречи с гамацу.
Это походило на бред, но каждая новая планета обязывала жить по своим правилам. То, что кажется абсурдом ему – землянину с подпорченной под Чертовым Коромыслом психикой, – здесь такая же норма, как переполненное метро по утрам, как сигарета в перерыве между парами в институте, как старушки на скамейке перед подъездом.
Кровожадный великан брел через серую пустыню, волоча за собой сани, наполненные оторванными головами существ, принадлежащих к разным расам. И над его лысой башкой истово полыхало маленькое синее солнце…
Лещинский тряхнул головой, отгоняя яркое видение.
Вскоре скрип полозьев стих, растворившись в звуках пустыни: шепоте ветра и шорохе осыпающегося с гребней дюн песка. Ворон еще долго копошился в покойниках, клацая клювом, словно хирургическими ножницами. Казалось, успела минуть вечность, прежде чем он насытился. А после ворон то ли каркнул, то ли сыто рыгнул и поднялся в небо.
Только тогда они решились выбраться из убежища.
– Красный дракон убит! – с горечью выпалила Сон-Сар, переводя взгляд с Лещинского на Гарреля, а потом – обратно; выросты на ее скулах стали вишневыми от прилившейся крови. – Из-за вас! Мы с ним оказались в этом мире вместе! И помогали друг другу выжить! Он отвлек Бакса, чтобы мы смогли спрятаться!
– Как называется эта Сфера? – спросил Гаррель.
Сон-Сар всплеснула руками.
– Не важно! Никак! Не до того нам…
– Сколько вас? – подхватил Лещинский.
– Меньше десяти, – насупилась арсианка. – Это вместе с вами, новоприбывшими. Проклятые гамацу убили и съели многих… очень многих… Мы сидим в укрытии, как ясноглазики в норе, – она указала когтем на возвышения, к которым первоначально направлялись Лещинский и Гаррель. – Как только мы выбираемся наружу, на нас тут же начинают охоту или гамацу, или вон – Бакс, – Сон-Сар кивнула в сторону дюн, за которые, судя по следам, ушел великан.
– Попали так попали, – Лещинский положил ладонь на ключицу и ощутил кожей влагу.
– У тебя есть вода? – обратился к Сон-Сар Гаррель.
Арсианка сунула руку под рванину, извлекла узкую флягу, которая бы подошла, чтобы хранить в ней коньяк. Гаррель передал флягу Лещинскому. Сосуд был теплым и пах молодой арсианкой – сеном, нагретым солнцем.
Лещинский сделал пару аккуратных глотков, с трудом подавил искушение выпить всю воду одним махом, вернул флягу Гаррелю. Пить, само собой, после этих капель захотелось еще сильней. Но приходилось довольствоваться тем, что есть.
От Лещинского не укрылось, что Гаррель переменился в лице. Скорее всего, запах самочки для него был гораздо ощутимее.
– Красный дым! – вдруг вспомнил Лещинский. – Мы видели его не так давно. Что это такое? Он имеет природное происхождение?
Сон-Сар забрала флягу, поболтала ее, оценивая, сколько осталось воды, тщательно закрутила крышку.
– Я не знаю, какое происхождение имеет дым, – ответила арсианка, – но он всегда поднимается над жилищем Бакса, когда это испражнение всех Сфер дома.
Они поднялись на дюну, залегли на ее сыпучей вершине, глядя на следы боя. Выпотрошенное огненное насекомое напомнило Лещинскому вареную креветку – очищенную, в окружении осколков своего панциря. Причем, ассоциация была настолько сильной, что рот Лещинского наполнился слюной.
– Мой единственный друг, – с горечью прошептала Сон-Сар. – Только ты понимал меня без слов. Как же я без тебя теперь?..
Гаррель приобнял Сон-Сар за плечи, но та сбросила его руку решительным жестом.
– Идем, неопределившиеся. Докажите, что вы не зря здесь объявились.

4

Треклятое синее солнце висело в зените, точно прибитое гвоздями. Над дюнами струилось жаркое марево, заставляя своим видом ежесекундно вспоминать вкус воды.
Гаррель и Лещинский одолжили у Сон-Сар нож – грубую заточку на деревянной рукояти – и чуток доработали свою одежду. Из пропитанных потом футболок пришлось сделать противопылевые маски, из подкладки гвардейского комбеза Гарреля – тюрбаны. Сон-Сар взялась было помогать, но куда ей, ученице храмовой школы, было тягаться в умении кроить и резать с бывшим кутюрье Гаррелем?
– Брось! – с легким высокомерием прикрикнул он на Сон-Сар. – Это работа для рук самца.
– Ты не на Арсиане, – пробурчала Сон-Сар.
– Если бы мы были на Арсиане, – проговорил Гаррель, с прищуром рассматривая отпоротую подкладку, – то при встрече со мной ты поспешила бы спрятаться в тень и рассмеялась бы мне вслед, дабы не накликать беды.
– Ты – храмовник? Из Треклятых? – сообразила Сон-Сар.
– Догадливая самочка.
Глаза арсианки гневно вспыхнули, но в следующую секунду Сон-Сар опустила взгляд и, не сказав ни слова, отошла.
Вблизи возвышения оказались небоскребами примерно полукилометровой высоты. Небоскребы были одинаковыми, словно их не строили, а «копировали» и «вставляли», как смайлики или куски текста на компьютере. Здания покрывали расхлябанные, изрядно поржавевшие листы металла, железяки на ветру скрипели и лязгали. Множество фрагментов обшивки отвалилось, обнажился бетон и жилы арматуры. У подножия громоздились изрядные заносы, под пылью и песком скрывались отпавшие куски металла.
– Цивилизация… – вздохнул Лещинский.
– А теперь – за мной след в след, – Сон-Сар вышла вперед. – У нас здесь ловушки.
Оказаться в густой тени небоскреба – было все равно, что нырнуть с головой в прохладную воду. Лещинский невольно облизнул сухим языком растрескавшиеся губы. Перед глазами плыло, и голова трещала, словно с похмелья. А тут еще и ветер дохнул смрадом: Лещинский повертел головой и нашел взглядом припорошенного пылью человека. Тот лежал ничком, из-под лопатки торчал заостренный конец арматуры.
– Гамацу, – не глядя, сказала Сон-Сар, – их всегда сначала узнаешь из-за вони. А уже потом – по гнили и болячкам.
У Лещинского на языке вертелось множество вопросов. Кто они – эти гамацу? Откуда взялись? Похожи ли они на хитников или же вовсе утратили связь с цивилизацией?
Но сил вести разговоры не оставалось, и каждый новый шаг давался со все большим трудом. Еще не хватало грохнуться лицом в пыль арсианцам на смех. Арсианцы – они, конечно, ребята выносливые. Но уж очень любят посмеяться…
– Спокойно, браза, – Гаррель подхватил Лещинского под локоть, когда тот остановился с полузакрытыми глазами и слепо повел перед собой рукой, точно ощупывал невидимую преграду. – Убежище прямо по курсу, не отключайся.
– Я в порядке, – Лещинский освободился, от резкого движения его повело, но он удержал равновесие и заторопился за Сон-Сар. Гаррель покачал головой и поплелся следом.
На первый взгляд внизу здания не было ни окон, ни дверей. Куда вела Сон-Сар – непонятно. Не взбираться же по отвесной стене, подобно тараканам…
Но вот из-под неплотно прилегающего к стене листа обшивки выдвинулась металлическая лесенка.
– Вперед! – негромко приказала арсианка. Затем она огляделась и присвистнула.
Из зазора между стеной и обшивкой выпростались две пары загорелых рук. Эти руки – слишком тонкие и слабые на вид – за плечи схватили Лещинского, который повис на лестнице, как новобранец на турнике, и затащили его наверх, как мешок с картошкой.
– Ты кто? – спросили его по-русски.
– Костя, – просипел он, видя перед собой лишь два нечетких, словно нарисованных акварелью силуэта. – Где вода?
– Там! – Тонкая рука указала вперед по коридору – узкому, с арочным сводом. Из полумрака действительно доносилось вожделенное журчание.
Лещинский побрел на звук. Сумрак дышал влагой, солнечный свет проникал в коридор только сквозь щели между листами внешней обшивки. Здесь были только бетон и железо; ни мебели, ни хлама, просто нора в бетоне. Лещинский увидел на стене вертикальную сине-зеленую полосу метровой ширины: это был роскошный мох. Вдоль полосы ниспадала серебристая струйка. Брала она начало из прохудившейся трубы, проходившей под сводом, а уходила в вымытую в перекрытии лунку, обрамленную таким же пышным мхом.
Сначала Лещинский подставил иссушенные ладони. Набрал и жадно выпил. Почувствовал головокружение, будто глотнул не воды, а грибной настойки. Потом сунул под струю лицо и открыл рот.
– Где Красный дракон, Сон-Сар? – услышал он.
– Его убил Бакс, Ок-Сар, – ответила арсианка.
– О, нет-нет-нет… Только не это! Только не Красный дракон! Когда же он сдохнет, этот Бакс!
Напившись, Лещинский уступил место Сон-Сар. Сам отполз – сил не было держаться на своих двух – и привалился спиной к стене, удовлетворенно ощущая, как плещется и булькает в брюхе вода.
– Человек… к нам давно не приходили люди…
Лещинский вяло повернулся на голос. Мазки акварельной краски на сумрачном фоне приобрели очертания девичьей фигуры.
Лет четырнадцать. Копна когда-то светлых, а теперь – грязно-серых волос. Большие зеленые, а точнее – лиловые глаза. Бесцветная хламида, прикрывающая худое тельце.
– Нужно подняться выше. Здесь небезопасно. Сюда приходят гамацу.
– Как тебя зовут? – выдавил Лещинский.
– Оксана.
– Вот-те раз…
За спиной Оксаны снова возникло акварельное пятно. И опять из беспорядочных мазков возникла еще одна девочка – как две капли похожая на первую.
– О, близнецы, – улыбнулся Лещинский. – А тебя как зовут, сестренка?
– Оксана, – точь-в-точь повторяя интонации первой, ответила вторая.
– А вот-те два… Шутишь?
Обе девочки снова расплылись акварелью, а за ними расплылся и коридор, и лучи света, бьющие кинжалами сквозь щели.
– Да какие тут шутки… – донеслось из сгущающейся темноты. – Красного дракона убили…
Он уснул под шум воды и возню арсианцев, которые принялись шутливо бороться за место в этой нехитрой душевой.
Сон был долгим. Когда его морок отступал и пелена беспамятства становилась чуть прозрачнее, Лещинскому казалось, что все в порядке, что он дома – в своей квартире: рядом спит Оксанка, можно протянуть руку и пристроить ладонь на ее теплое атласное бедро. Потом возникало тревожное осознание: что-то не так. Утомленный мозг отчаянно не желал вспоминать безумную пляску мазерных лучей по зданиям Колонии, столпы огня и дыма, что поднялись над жилыми и административными кварталами империи Корсиканца. Он видел перед собой Тарбака – эту богомерзкую, тошнотворную пародию на человека – и он снова и снова молил образину остановить апокалипсис, но гнев небес отвратить было невозможно. Тарбак не внимал словам, он стоял, как демоническое изваяние, окруженное ореолом синих тревожных огней, он смотрел, как гибнет город – некогда принадлежавший его расе, но ставший домом для тысяч разумных существ из разных уголков Вселенной.
– Оксанка… – прохрипел Лещинский. – Оксанка!
Бетонный свод, змеящиеся под потолком ржавые трубы, острые бело-голубые лучи, бьющие из щелей. Холодное прикосновение, после которого саднящая боль в ключице отступает.
– Мы здесь, – сказала сидящая на корточках девочка. – Укусы гамацу плохо заживают. – Она провела тряпицей Лещинскому по плечу. – Может быть загноение, жар и видения.
Лещинский заморгал, со стоном поднял руки и помассировал лицо. Он понял, что с него сняли одежду, оставили только трусы. Брюки, куртку, рубашку подложили под него, получилась комковатая, неудобная постель, пропитанная пылью мира под Чертовым Коромыслом и этой безымянной планеты… мертвой планеты, планеты-чистилища. Ботинки стояли рядом, из голенищ торчали носки.
Помещение было просторным, оно тянулось от одной стены небоскреба к противоположной. Свод подпирали массивные, тронутые ржавчиной колонны. Зал – не зал… Коридор – не коридор… Для чего оно было нужно? Вряд ли, чтобы здесь кто-то жил. Скорее, у этого зала, да и у всего небоскреба было какое-то техническое назначение. Что-то вроде недостроенных заводских корпусов…
Других предположений сбитый с толку рассудок делать отказывался. Лещинский снова потер лицо и переключил внимание на девочку.
– Твоя сестра мне привиделась?
– А вот и нет, – прозвучал девичий голос из глубины зала.
– Зачем было вас одинаково называть? – Лещинский приподнялся на локтях. – У ваших родителей было плохо с фантазией?
– У них была фантазия – о-го-го! – ответила девочка, сидящая на корточках. – Они назвали нашего брата Марсом. Потому что умерла бабушка, которая в свое время не позволила назвать нас Андромедой.
– Мы не сестры, – пояснила «дальняя» девочка. – Мы – один и тот же человек.
– Просто мы попали сюда разными путями, – продолжила сидящая. – Я – с Земли, а она – не говорит откуда.
– И не скажу! – фыркнула «дальняя». – Много будешь знать – скоро состаришься!
У «сидящей» появилось на лице виноватое выражение. Она снова провела тряпицей по ране Лещинского, словно извиняясь.
– Строит из себя злючку, – прошептала, наклонившись к Лещинскому. – Трудно поверить, что она – это я.
Лещинский мотнул головой.
– Я вообще ума не приложу, что у вас тут творится. Старый танк в пустыне, арсианка путешествует в компании жука-переростка, гамацу… эта тварь, которую вы зовете Баксом. Мне одеться надо, вы бы отвернулись.
Оксаны синхронно фыркнули. Первая отошла ко второй, подперла спиной колонну, принялась вертеть в руках тряпку, которой протирала бывшему гвардейцу рану.
– Вообще, я вам сочувствую, – Лещинский принялся натягивать брюки. – Я не слышал, чтобы кто-то когда-нибудь оказался в такой же ситуации. Но теоретически это, наверное, возможно. Фаг проедает пространство и время…
– Ты нас сильно не жалей, – отозвалась Оксана-вторая. – Сочувствует он! Одна голова хорошо, а две лучше. Сам-то чем занимался? На Земле?
– Студентом был, – Лещинский застегнул пряжку пояса. – На педагога учился. А потом я оказался на другой планете, и там служил в армии.
– В армии? – не поверила Оксана-первая. – Неужели там было не захолустье, вроде нашего?
– Нет, там был город. Я как-нибудь расскажу… – Он поморщился, надевая рубашку. – А где остальные?
Оксаны показали пальцами вверх.
– На этаж выше. Придется подниматься по лестнице. Сможешь?
– Вполне, – Лещинский и в самом деле чувствовал себя вполне сносно. Слегка пошатывало, да иногда перед глазами мелькали темные пятна, но в целом – хоть в кабину бронехода лезь.
В сопровождении девочек он подошел к обшивке, там же обнаружилась лестница, похожая на пожарную. Лестница проходила между обшивкой, закрепленной на фермах, и бетонной стеной небоскреба. Лещинский посмотрел вниз – все равно, что в колодец заглянул. Посмотрел вверх и увидел лишь тьму, простроченную тонкими лучами дневного света.
На следующем этаже Лещинского встретил тяжелый запах пригорелого жира. Что-то булькало в котелке над костром. Гаррель ковырялся в углях изогнутой на манер кочерги арматурой. Из котелка торчали черные перепончатые крылья.
– А, очнулся! – Гаррель заулыбался. – Спешишь на аромат! Сейчас будем лопать: один раз в сутки суп должен быть в желудке, – и он помешал варево той стороной арматуры, за которую держался, когда переворачивал угли.
Рядом возилась со стрелами и наконечниками Сон-Сар. Трое детей – все младше Оксан лет на пять – играли неподалеку в классики. Когда Лещинский появился, они прекратили скакать, с любопытством уставились на него, хлопая глазенками. Черная от многочисленных бородавок нгенка сидела возле бреши в металлической обшивке и напевала под нос что-то гипнотическое на языке праворуких. Лещинский различил лишь часто повторяющуюся фразу: «А оно все выворачивается, выворачивается…» На плечах и груди нгенки белел нанесенный известью шаманский узор.
Лещинский кивнул нгенке – та никак не отреагировала, кивнул Сон-Сар, а затем подсел к костру.

5

– Ешьте, Ок-Сар, не смотрите на еду, как на врага.
Арсианка улыбнулась девочкам и, чтобы подать пример, с шумом отхлебнула из глиняного черепка, что заменял ей тарелку. И Гаррель тоже причмокнул, подыгрывая новой подруге. По взглядам, которыми обменивались арсианцы, по их жестам, Лещинский понял, что они уже совокуплялись. Что ж, совет да любовь. Гаррель, как и всякий другой гвардеец, в Колонии не страдал недостатком внимания самок, а вот Сон-Сар, скорее всего, истосковалась по чешуйчатым рукам и губам самца своего вида. И пусть Гаррель не плачется, что, дескать, дома его все считали уродом. Сон-Сар он явно устраивал. По крайней мере – пока.
Неаппетитное варево дымилось в кособокой глиняной плошке. Лещинский сидел, по-турецки скрестив ноги, а плошка стояла на полу перед ним. Он слушал и смотрел, изредка – пил мелкими глотками из пластиковой бутылки воду.
Та Оксана, которая попала в Чистилище с Земли, почти не понимала язык арсианцев, зато вторая говорила на нем не хуже коренных обитателей Ареалов. Вторая то и дело выступала в роли переводчицы и учителя для первой. Лещинский же, наблюдая за девочками, с иронией подумывал, что он стал невольным свидетелем того, как образуется временная петля.
Оксаны отнеслись к супу из местного птеродактиля с подозрением, остальные дети тоже не спешили разделаться с кулинарным извращением Гарреля.
– А почему сегодня не змея? – спросил на чистейшем арсианском мальчик, который был самым маленьким в компании. – Всегда ведь была змея…
– Потому что Гаррель смог убить летуна, – пояснила Сон-Сар. – Гаррель – хороший охотник. Лучше, чем я.
Дети, те, которые помладше, уставились на Гарреля с ожидаемым восхищением.
– Гаррель убьет Бакса? – спросил мальчик.
– Ну уж нет, – мотнула головой Сон-Сар. – Когда мы видим Бакса – мы прячемся. Это наше главное правило, и оно не изменилось.
– А Гаррель спрячется тоже?
– Ешь уже, говорливый раноопределившийся детеныш!
– В самом деле, Сон-Сар, – подала голос Оксана-вторая. – Даже если Гаррель стреляет из лука лучше, чем ты, это не значит, что суп из летающей ящерки должен получиться вкуснее, чем из змеи.
Сон-Сар поерзала с недовольным видом.
– Мы с Гаррелем подумали… Какое-то разнообразие в еде должно вас порадовать.
– Мы привыкли к змеям, – насупился мальчик. – Мы не хотим непривычную еду.
Его маленькие сторонники синхронно закивали.
Лещинский сглотнул и признался:
– Я тоже не хочу это есть. Я лучше воды выпью.
– Браза… – обиженно протянул Гаррель.
Черная нгенка, которая тоже до сих пор не притронулась к еде, вдруг зашипела и встряхнула кистями, точно окунула пальцы в кипяток.
– Гамацу! – выпалила она.
Сон-Сар выхватила нож и обернулась, ожидая нападения сзади, дети сбились в кучку, Оксана-первая обняла Оксану-вторую, Гаррель взялся за кочергу. Лишь Лещинский и нгенка продолжали сидеть, как ни в чем не бывало, и глядеть друг другу в глаза.
– Гамацу! – Нгенка подняла кривой бородавчатый палец и указала им на Лещинского.
…Позднее он сидел перед брешью в металлическом панцире, покрывающем небоскреб, и смотрел на пустыню.
Это была самая верхотура, и по этажу вовсю гулял ветер. Вдали, над размытым низкими пылевыми облаками горизонтом, виднелся столб красного дыма. Солнце слегка склонилось к западу, а потом плавно повернуло и двинулось в обратную сторону. Дважды мимо небоскреба пролетал ворон, и один раз Лещинский увидел, что на гребне отдаленной дюны появились несколько человеческих фигурок. Появились и исчезли, не прошло и минуты. Были ли это жертвы фагов или же пресловутые гамацу, – черт их разберет. А может, то по дюнам бродили миражи.
Настойчиво ныла ключица. Рана сочилась сукровицей. Зеленки бы или йода… А еще лучше – водки для дезинфекции.
Даже бинт толком не из чего сделать.
Задрожала лестница, заухало железо. Это взбирался Гаррель.
– Не помешал? – полюбопытствовал он, стоя на лестнице.
– Чего хотел? – буркнул Лещинский.
Гаррель хмыкнул, перешел с лестницы на пол, уселся рядом с товарищем по оружию.
– Тебя расстроила эта чокнутая нгенка? – спросил арсианец. – Ну, пойдем – выбросим эту вонючку из окна – пусть гамацу подкрепятся.
– Да пошла она, – отмахнулся Лещинский. – Скажешь тоже – выбросим… Слишком много всего, понимаешь? Голова кипит, как котел. Я постоянно думаю о жене, и эти две Оксаны – как издевательство, как напоминание о ней. Что с ней случилось? Жива ли? Сможет ли уцелеть на руинах Колонии, если жива?
– Надеюсь, ты не собираешься раскиснуть? – спросил Гаррель.
Лещинский матюгнулся, взъерошил волосы, уже привычно морщась от боли.
– Похоже, Сон-Сар тебя излечила от пагубного влечения к мальчикам, – съязвил он.
– Не беспокойся, – улыбнулся Гаррель. – В моем сердце для тебя всегда найдется место.
– Идиот чешуйчатый, – Лещинский сплюнул.
Гаррель перестал улыбаться, почесал лоб, поиграл желваками, а затем ударил себя по коленям.
– Нет, браза! Так не пойдет! Я излил тебе душу, чтобы ты понял, что произошло под Чертовым Коромыслом! Чтобы ты доверял мне! Но, блин, не насмехался! Улавливаешь разницу? Я – не человек, приятель! И Харрель-Но не был человеком! Так что увянь со своим гребаным антропоцентризмом.
– Да черт с вами… – вяло махнул ладонью Лещинский. – Ты знаешь, я ведь видел вблизи этого Бакса, или как его там… Мне показалось… Скорее всего, это – чушь, но мне показалось, что у Бакса – физиономия нашего Корсиканца.
Гаррель нахмурился еще сильнее.
– Не нравится мне это место. Зло укоренилось здесь, но вначале оно попировало всласть. Местного населения нет, его растащили фаги. Разбросали по всей Вселенной. Была цивилизация – нет цивилизации. То же самое произошло под Чертовым Коромыслом – сначала с аборигенами, а потом – и с Колонией.
– Ты полагаешь, Оксанку снова проглотил фаг? – быстро спросил Лещинский.
– Не знаю, всякое могло быть, – уклончиво ответил Гаррель, поскольку не знал – обрадует или же опечалит его товарища такая перспектива.
Но Лещинский и сам не знал, что хуже: погибнуть на месте или быть переброшенным к черту на кулички.
– Ты знаешь, что Корсиканец проворачивал аферы с колбасой?
Гаррель мотнул головой.
– Не понял!
– У нас в Колонии жратвы было – выше крыши. Народ же получал крохи, а Чумное городище голодало, и хитники голодали тоже.
– Не пойму что-то… – пробормотал арсианец. – Зачем ему это?
– Полуголодными управлять проще, – отозвался Лещинский. – Ради сохранения власти наши, земные правители, не жалели ни собственных родителей, ни даже детей…
– Бред какой-то…
Они помолчали, глядя на столб красного дыма над горизонтом.
– Как ты думаешь, Гаррель, что там дымится?
– Горит, наверное, что-то…
– Что может гореть в этой пустыне?..
– Костер Бакса…
– Бррр…
– Знаешь, Костя, а ведь его придется убить… Раноопределившийся детеныш прав.
– О чем это ты? – удивился Лещинский. – Кого это убить?
– Этого Баксбакуаланксиву… Корсиканца.
Плечо заныло еще сильнее, Лещинский поморщился, пробормотал:
– Рехнулся?! Как ты его убьешь? Это же не человек. Монстр. Демон.
Гаррель усмехнулся.
– Так уж и демон, – сказал он. – Монстр, согласен, но – из плоти и крови. И если мы его не убьем, жизни нам тут не будет. И никому не будет.
– Черт тебя побери, чешуйчатый, но как?
– С умом. Его нужно выследить, как выслеживают зверя. Понять его повадки и устроить ему западню.
– Звучит неплохо, – согласился Лещинский. – Вот только кто его будет выслеживать? Здешние старожилы почти все бабы…
То Нда Хо Гаррель дружески похлопал его по плечу.
– Выходит, мы с тобой, старый товарищ, – сказал он. – Раз уж мы здесь единственные мужчины…
– Ладно, понял, – пробурчал Лещинский.
Гаррель наклонился к нему.
– Э-э, да ты что-то бледен, браза… Пойдем-ка вниз, тебя знобит…
…Его знобило. Знобило так, что реальность двоилась. Лещинскому казалось, что он сидит в кабине бронехода, который, тяжко раскачиваясь, движется через пустыню. А над пустыней выписывает петли синее солнце. Лещинский не понимает, за каким бесом он тащится через пустыню? Кто мог отдать такой идиотский приказ? Корсиканец?.. Нет, потому что он как раз и должен убить Корсиканца за то, что тот не хочет поделиться с народом колбасой… Но кто же приказал искать Фреда в этой дрянной пустыне?.. Бронеход швыряло из стороны в сторону, на управлении было чертовски трудно сосредоточиться, и Лещинский едва не упустил врага… Корсиканец появился неожиданно. Вынырнул из-за бархана и на четвереньках, как горилла, помчался навстречу гвардейцу Лещинскому. Гвардеец заметил монстра, когда тот приблизился почти вплотную. Вот-вот, и он окажется в мертвой зоне, станет недосягаемым для орудий бронехода. Лещинский вцепился в гашетку правого огнемета, попытался довернуть турель, но пальцы соскальзывали с рукояти… Дьявол, солидолом их, что ли, намазали?.. Он принялся шарить по кабине в поисках ветоши. Нащупал что-то мягкое, потянул на себя…
– Что это тебя разбирает, браза? – спросил Корсиканец, прильнув к «фонарю» бронехода. – Переопределился? – И тут же яростно каркнул: – Гамацу!..
Лещинский рванулся к обидчику, но облик бывшего императора вдруг расплылся, формируясь в чешуйчатую физиономию Гарреля. Боевой товарищ выглядел встревоженным, но его тут же отодвинули, и мягкие женские руки положили на лоб Лещинского мокрую тряпицу. Это было приятно. Прохладные капли скатывались по щекам к уголкам губ, и он слизывал их.
– Ему нужны антибиотики, – сказала Оксанка. – Рана плохая…
«О ком это она?» – подумал Лещинский.
– Нужны, – произнес тот же голос. – Только где их здесь возьмешь?
Лещинскому показалось смешным, что Оксанка разговаривает сама с собой. Он фыркнул.
– Чего это он? – удивился Гаррель.
– Так бывает с ними, – сказала Сон-Сар. – Дальше будет хуже…
– Гамацу! – вякнула нгенка из своего угла.
– Он умрет? – поинтересовался арсианец.
– Это не самое худшее, – отозвалась Сон-Сар.
– А что может быть хуже?
– Не самое худшее для нас, – уточнила арсианка. – Будет хуже, если он станет гамацу…
Лещинский понимал о чем они говорят, и не понимал. Они говорили о нем, славном парне Косте Лещинском, и в то же время упоминали какого-то гамацу… Смешно… Он, Костя Лещинский, видел этих гамацу – страшно смешные уроды… Хи-хи-хи… Один даже укусил его, Костю Лещинского, вот урод…
Смех рвался наружу, и Лещинский не в силах больше сдерживаться, захохотал во все горло, подскакивая и извиваясь в удерживающих его руках.

6

Остов гигантского судна – не понять, морского ли, воздушного ли, – служил гамацу укрытием во время пылевых бурь. Грязные, заросшие, похожие на неопрятных птиц, они рассаживались по отсекам, еще не забитым песком, обгладывали давно обглоданные кости, искались, совокуплялись, принюхивались к запахам дыма, который порывами ветра заносило в прорехи исполинского, нержавеющего корпуса.
Лещинский с Оксанкой заняли узкую камору, некогда служившую приборным отсеком. Лещинский вооружился массивной бедренной костью, которой отбивался от наиболее назойливых собратьев, учуявших запах свежей самки. Оксанка уже перестала плакать и отбиваться, похоже, смирилась со своим положением, но от еды по-прежнему отказывалась. Лещинский и не слишком настаивал – мяса в колонии гамацу нередко не хватало. Добытчики порой возвращались ни с чем.
Лишь Баксбакуаланксива не знал голода. Красный дым поднимался над его жилищем – бывшим центральным постом управления. И этот дым пах горелой плотью. Бакс никогда не оставался без добычи. Если ему не хватало пленников, он приходил в отсеки и забирал столько жизней, сколько было нужно, и никто из гамацу не смел возражать. Они только высыпали наружу, чтобы с трепетом взирать, как столб дыма становится гуще. Горькая слюна полнила смрадные рты. Страхом пополам с завистью светились глаза.
Но сегодня колония была сыта. Фаги – верные псы Баксбакуаланксивы – выбросили на пески мертвого мира большую партию дичи. Вороны-разведчики донесли эту весть своему хозяину, и Бакс лично возглавил охотничью экспедицию. Для Лещинского это была первая охота на разумных существ. Он запер Оксанку в железной каморе, и присоединился к загонщикам. Двигались быстро. Предвкушение придавало силы. Впереди вздымал песчаную порошу сам великан Баксбакуаланксива. Мудрая птица Гоксгок сидела у него на мускулистом плече. Бакс умудрялся тащить за собой металлические сани для добычи.
Лещинский смутно помнил, что уже был свидетелем охоты Баксбакуаланксивы. Кажется, он отрывал головы, оставляя остальные части на пропитание воронам и гамацу. Повелитель Пыльного мира был гурманом, его интересовал только мозг. Впрочем, в его жилище хватало едоков. Их Лещинский видел только мельком. Полуголая бородавчатая старуха выходила из центрального поста, чтобы выбросить обглоданные кости и развеять по ветру золу. И еще появлялось какое-то животное – смесь медведя и муравьеда. Эта тварь ковырялась в отбросах, орудуя длинным, кривым и острым, как ятаган, когтем на правой задней лапе.
Дичь загонщикам удалось обнаружить быстро. Кучка пришельцев, отдаленно напоминающих самих гамацу, разве что последние не были такими чистыми и ухоженными, брела куда глаза глядят. Лещинский чуял запах их отчаяния и животного ужаса. Они не понимали, что с ними произошло? Каким образом соблазнившись тошнотворной сладостью, источаемой фагом, они перенеслись под это тусклое небо, в пески, освещаемые бело-синим, как сварочная дуга, светилом? Все пришельцы оказались за пределами своих теплых, уютных миров впервые. Они никогда не встречали представителей иных рас, и потому, вместо того чтобы сплотиться перед лицом общей беды, старались держаться друг от друга подальше.
Разобщенность дичи всегда на руку охотникам. Предводитель загонщиков – рослый индеец, на смуглом теле которого сквозь грязь едва проступала татуировка – свистнул. Гамацу рассыпались цепью, с трех сторон окружая будущую добычу. Пришельцы заметили загонщиков, но опасности не почувствовали. Их сбило с толку, что оборванцы, крадущиеся в пыли, вполне гуманоидного облика. Нашлись и те, кто обрадовался, завидев соплеменников. Они улыбались, приветственно размахивали верхними конечностями, квохтали, громко здоровались, распахивали объятия. Радость от встречи с себе подобными мгновенно переросла в панику, когда предводитель загонщиков проломил череп юной нгенке, которая первой подвернулась ему под томагавк.
Первая кровь, пролившаяся на этой охоте, спустила тетиву голодной ярости. Гамацу набросились на пришельцев. Некоторые из них были убиты на месте и разорваны на окровавленные куски и съедены. Но большинство бросилось бежать. Индеец издал боевой клич, который чудом сохранился в его памяти, и возглавил погоню. Охотничий инстинкт двигал загонщиками, и они направили убегающих именно туда, куда следовало, – к группе выветренных скал, за которыми притаилась засада. Едва беглецы оказались в зоне прямой видимости, первым из засады выскочил сам Баксбакуаланксива…
Память гамацу – что дырявое решето. Лещинский запомнил из той охоты лишь отдельные, самые яркие эпизоды. Птичника с глазами, подернутыми мутной пленкой смерти. Алую кровь, бьющую из разорванной артерии на шее толстяка в спортивном костюме. Терпкий вкус свежей, трепещущей плоти. Мосластого арсианца, который потерял в схватке с индейцем руку, но продолжал драться уцелевшей. Больше всего запомнился Бакс, деловито осматривающий новую коллекцию голов, сложенных на санях, и птицу Гоксгок, пританцовывающую от нетерпения, но не смеющую приступить к пиршеству без разрешения хозяина.
…Сухой ветер за корпусом взвыл, как раненый зверь, зашипел песчаными струями, скользящими вдоль тусклого зеркала обшивки. Лещинский очнулся от оцепенения, которое служило гамацу сном. Во мраке приборного отсека поблескивали глаза Оксанки, девочка чутко реагировала на малейший шорох. Лещинский прислушался к себе. Голода он не чувствовал, но и полного довольства жизнью не ощущалось. Какое-то странное, сосущее томление завелось в груди. Оно побуждало к действию. Если бы гамацу не утратил способности анализировать свои побуждения, он бы понял, что томление это вызвано телепатическим зовом. Лещинскому вдруг захотелось прибыть в святая святых логова – жилище самого Баксбакуаланксивы.
Не слишком осознавая смысл своих поступков, гамацу поднялся с песчаного ложа, рыкнул на девчонку, забившуюся в дальний угол, схватил палицу и выбрался из отсека. Остатки человеческой сообразительности подсказали ему способ, как запереть отсек, чтобы за время его, Лещинского, отсутствия до маленькой самки не добрались другие гамацу. Запиралась и отпиралась дверь просто – достаточно было повернуть рукоять вниз, но Лещинский обнаружил крохотную защелку, благодаря которой рукоять оставалась неподвижной, как ни налегай. Вот и сейчас гамацу проделал этот нехитрый технический фокус, осознать смысл которого его собратья не могли, и крадучись двинулся вдоль узкого прохода в нижнем ярусе судна.
Когда Лещинский ушел, Оксанка вздохнула с облегчением. Жить в одном закуте со зверем, в которого превратился хороший парень Костя, было мучением, но Оксанка понимала, что этот зверь – ее единственная защита в логове отвратительных людоедов. Оксанку мучил голод. Хотя втайне от Лещинского она откопала в углу отсека какие-то горькие, но мясистые корешки, насытиться ими было невозможно. Иногда Лещинский приносил мясо и жрал его, чавкая и пуская слюни, а недоеденное предлагал ей. Само собой, прикоснуться к человечине, даже если это было и не совсем человеческое мясо, Оксанка не могла.
Но хуже было, если этот человекоподобный монстр не насыщался. С утробным рыком слонялся он из угла в угол, и Оксанка просто чувствовала, как ему не терпится вонзить в нее зубы.
Временами гамацу Лещинский проявлял о ней своего рода заботу. Он приносил воду в пластиковом сосуде, отодвигая смерть, о которой Оксанка молила сухие, равнодушные небеса Пыльной планеты. А еще он отбивал ее у других монстров. Те приходили регулярно, ведомые звериным чутьем, и принимались колотить в железную дверь. Тогда Лещинский хватался за палицу из берцовой кости, выскакивал в коридор и от души дубасил самых настырных. Его яростная решимость отстоять свою собственность любой ценой действовала на гамацу эффективнее ударов дубины, и, как правило, они убирались восвояси.
Лещинский ушел, и Оксанка слабыми, почти непослушными руками выкопала заветные корешки. Длинные, похожие на белесых червей, они были столь же отвратительны, но Оксанка смаковала их как изысканный деликатес, медленно перетирая кровоточащими зубами. Она настолько увлеклась трапезой, что не сразу услышала тихий говор за дверью. Сердце Оксанки пропустило удар. Ведь гамацу не разговаривали. Они рычали, выли, сладострастно всхрюкивали, но членораздельная речь им была недоступна. Похоже, инфекция, попадающая в кровь разумного существа после укуса гамацу, нарушала работу мозга.
Нет, за дверью были не гамацу, а люди. Или не люди, но существа мыслящие, способные к милосердию. Оксанка выплюнула недожеванный корешок, попыталась вскочить, но ноги ее не слушались. Тогда она поползла к двери, благо расстояние было всего ничего, выталкивая пересохшим ртом уже подзабытые человеческие слова:
– Лю… уди… пама… хите, лю… уди…
За дверью шептали по-арсиански. А она знала всего несколько фраз на этом языке, да и те – успела забыть.
Оксанка беззвучно заплакала сухими глазами.
– Помогите! – крикнула она, хотя крик этот был не громче шепота. – Это я – Оксанка!
– Ок-Сар? – удивились за дверью. – Ко’на така… Ок-Сар! Ок-Сар!
Щелкнул замок. Со скрежетом повернулась рукоять. Один пыльный мрак воссоединился с другим, но Оксанка, уже приноровившаяся к вечной тьме каморки, различила два силуэта. Высокий и широкоплечий мужской и второй – пониже и поуже в плечах – женский.
– Кто здесь? – спросил арсианец по-русски.
– Это я, – забормотала Оксанка. – Я… помогите мне…
– Ох ты… самочка моя, – запричитала арсианка. Она опустилась на колени и на ощупь отыскала Оксанку. – Мы думать, ты мертв, – сказала она, тоже переходя на русский. – Мы помогать.
Сказав это, Сон-Сар поцеловала девочку в покрытый коростой лоб.

7

Многоярусное логово полнилась тяжелым храпом спящих гамацу. Сквозь дыры в обшивке падал рассеянный звездный свет. Исполинские шпангоуты вздымались, как ребра кита, объеденного песцами и росомахами. Люки, ведущие на верхние палубы, были отворены, и Лещинский без труда поднимался с яруса на ярус. Он с обезьяньей ловкостью перебирался через распростертые тела сородичей, умудряясь не наступать на руки, ноги и головы. Инстинкт подсказывал, что нужно соблюдать максимальную осторожность. Если он разбудит других, может начаться большая потасовка. На шум явится Бакс, и тогда неизвестно чем закончится его, Кости-гамацу, вылазка.
Впрочем, сам Лещинский особых умозаключений не делал. Он лишь крался к верхней палубе, которая вела на центральный пост, его гнало все то же странное, сосущее чувство.
На верхней палубе гамацу не было, они не рисковали ложиться спать так близко к жилищу Баксбакуаланксивы. Здесь валялись остатки пиршеств самого Бакса и его домочадцев. Вороны пробивали острыми клювами мослы, добираясь до костного мозга. Нередко показывался и страшный муравьед, способный одним взмахом метрового когтя распороть живот и вытащить кишки любого, кто осмелится здесь показаться.
Лещинский и не осмелился бы, сохрани он способность контролировать поступки. Как зачарованный, поднимался гамацу по ступеням вертикальной лестницы, пронизывающей все палубы громадного судна. В лестнице не хватало ступеней, и человек мог сто раз сорваться, но гамацу обладал нечеловеческой ловкостью. Любой генерал на старой Земле был бы счастлив иметь такого солдата в своей армии: ловкого, не рассуждающего, лишенного страха. Да и бывший император мира под Чертовым Коромыслом Фред Вельянов по прозвищу Корсиканец был бы доволен своим бывшим гвардейцем. Хотя гвардейцы бывшими не бывают.
На верхней палубе Лещинский присел на корточки и понюхал воздух. Отчетливо тянуло гнилью. Запах этот одновременно возбуждал и отпугивал гамацу. Лещинский осторожно двинулся вперед. Он часто опускался на четвереньки и замирал при малейшем шорохе. Вход в центральный пост был открыт, проем багрово светился. Рядом копошился в человеческих и нечеловеческих останках муравьед. На его холке сидела мудрая птица Гоксгок. Лещинский остановился, припал к загаженной палубе. Острое чутье гамацу подсказывало – эти существа смертельно опасны. Верные стражи Баксбакуаланксивы тоже почувствовали присутствие постороннего. Гоксгок тревожно каркнула и встопорщила перья. Муравьед поднял над отбросами длинную морду, облизал ее, нервно засопел и забарабанил рабочим когтем.
Лещинский припал к загаженной палубе, готовясь к обороне, но до драки не дошло. Багровый свет в дверном проеме заслонила фигура старухи. Лещинский впервые видел ее так близко. Нечеловечески круглые глаза, подбородок, плотно усаженный бородавками. На старухе был длинный то ли плащ, то ли долгополый мундир – несколько тускло-желтых пуговиц блеснули на рукавах и у воротника. Старуха замахнулась на мудрую птицу Гоксгок клюкой, зашипела и пнула муравьеда в бок. А потом – приглашающе махнула притаившемуся гамацу.
Лещинский кинулся на призыв, чувствуя, что второго шанса может не оказаться. Боком протиснулся между муравьедом и птицей, которых продолжала сдерживать старуха, молнией проскользнул в резиденцию Баксбакуаланксивы.
И ему сразу захотелось оказаться как можно дальше от этого места, где на груде человеческих и инопланетных черепов возлежал громадный, обрюзгший, как боров, демон Пыльной планеты. В правой лапе он держал чашу, полную дымящейся крови. А у самых его ног из технического люка, словно чудовищный букет, торчали привязанные друг к другу пленницы. Женщины были либо мертвы, либо близки к тому и без сознания.
Над головой Лещинского промелькнуло что-то черное, и он поневоле упал на колени. Это была мудрая птица Гоксгок. Она вспорхнула на жирное плечо Баксбакуаланксивы, клюнула его в висок, словно в пустое ведро. Даже гул пошел. Великан и не поморщился. Губы его, испятнанные жиром и кровью, разомкнулись:
– Как стоишь, гвардеец! – рявкнул он.
Лещинский стремительно, как автомат, выпрямился. Руки по швам, глаза поедают начальство.
– Ты нарушил присягу, дружбанчик, – продолжал Бакс. – Где ты был, когда горячие торнадо утюжили Колонию? Где ты был, когда твои товарищи становились «двухсотыми»? Твой командир оказался в беде, а ты не пришел на помощь. Трусливо скрылся в других мирах, надеясь избежать наказания.
Лещинский не понимал, о чем говорит Баксбакуаланксива, он только чувствовал, что провинился перед своим божеством, и тихо поскуливал в ответ на тяжкие обвинения.
– За предательство полагаются вечные муки, – ронял тяжелые глыбы слов кровожадный демон, – но у тебя еще есть возможность избежать лютой участи.
Смысл сказанного на этот раз дошел до гамацу. Он весь подался вперед, готовый выполнить любой приказ обожаемого.
– В моем букете, – Бакс указал на пленниц, – не хватает одного цветка. Приведи свою маленькую самку!
Гамацу Лещинский понял, что его существование, оказывается, имеет смысл. Да-да, именно ради этого мига берег он Оксанку. От себя берег и от других гамацу. Берег для своего повелителя. Конечно, он, Лещинский, немедленно приведет свою самку сюда. Пригонит, притащит за волосы, если будет сопротивляться. И убьет каждого, кто попытается помешать.
Он зачем-то прикоснулся сомкнутыми пальцами ко лбу и бросился выполнять волю Баксбакуаланксивы. Едва не сшиб по дороге старуху, которая зашипела на него, как проколотая шина, перепрыгнул через муравьеда, запоздало лязгнувшего по палубе смертоносным когтем. Ссыпался по вертикальной лестнице, как заправский матрос. И столкнулся нос к носу с высоким арсианцем, который наставил на него ствол незнакомого оружия.
– Сожри меня титвал, если это не Костян, – проговорил арсианец. – Здорово, браза!
Из-за спины арсианца выглянула юная самочка.
– Это не Костя, – проговорила она. – Теперь он – гамацу. Упырь Бакса.
Лещинский понял, что это – Оксанка. А еще он понял, что арсианец пытается похитить ее. Украсть лучший цветок для букета Баксбакуаланксивы!
Он пружинисто распрямил гибкое, хищное тело, отшвырнул арсианца легко, как пушинку, и рванулся к девочке, но не успел дотянуться до нее самую малость. На его голову обрушился удар, и гамацу свалился к ногам перепуганной Оксанки.
– Сдох, гадина, – брезгливо проговорила Сон-Сар, опуская окровавленный арматурный прут.
– Все-таки он был моим другом, – вздохнул Гаррель.
– Твой друг давно умер…
– Я знаю, – отозвался арсианец. – И мне его жаль.
– Да ты никак переопределиться собрался, – пробурчала Сон-Сар. – Вот-вот заплачешь…
– Ты, видимо, тоже, – заметил Гаррель. – Рука у тебя тяжелая, как у самца.
– Должен же кто-то быть из нас самцом, – огрызнулась арсианка.
Они препирались на родном языке, и Оксанка не понимала их, но чувствовала, что арсианцы готовы поссориться.
– Хватит вам, – жалобно попросила она. – Надо уходить, пока другие не проснулись. Вы не знаете, что это такое – куча голодных гамацу.
– Сон-Сар, уводи ее, – распорядился Гаррель. – Пока тихо, вы успеете добраться до нашего небоскреба.
– Что ты несешь! – всполошилась арсианка. – А ты?
– А я задавлю главную гадину.
– Бакса? Да тебя разорвут в клочья раньше, чем ты приблизишься к нему.
Арсианец подбросил на ладони тяжелый центурийский импульсник.
– С этой штуковиной я прорвусь, – сказал Гаррель. – А если не убить Бакса, гамацу будет становиться только больше. Они же хватают всех, кого фаги перебрасывают сюда… Если не убить Бакса, конца этому не будет.
– Хорошо, – сдалась Сон-Сар. – Ты самец, тебе решать. Только дай нам уйти из логова.
Арсианец показал импульсником на лестничный колодец.
– Пока я туда заберусь, вы будете далеко.
Они обнялись по-арсиански. Оксанка тоже прижалась к Гаррелю. Потом Сон-Сар решительно схватила ее за руку и повела к огромной прорехе в корпусе неизвестного корабля. Видимо, сюда попал снаряд или торпеда – броня поразительной толщины была вскрыта, точно консервным ножом. Гаррель смотрел Сон-Сар и Оксанке вслед, пока их силуэты не растворились в пылевой метели. Тогда он сунул импульсник за пазуху и начал карабкаться туда, откуда совсем недавно спустился бывший студент, бывший гвардеец, бывший гамацу, бывший человек Костя Лещинский.
Долговязому арсианцу карабкаться по лестнице было труднее, чем одержимому гамацу. Бездна дышала ему в спину. Страх подкатывал к горлу. Руки порой хватали пустоту там, где должна быть перекладина очередной ступени. Но, в отличие от гамацу, Гарреля вела ясная, четко осознаваемая цель. Он не помнил, сколько длился этот подъем. Пришел в себя лишь на верхней палубе, когда смрад, сочившийся из центрального поста, коснулся его ноздрей. Гаррель достал из-за пазухи импульсник и двинулся к логовищу Баксбакуаланксивы, расшвыривая кости, что хрустели под ногами.
Муравьед, рассерженный бесцеремонным отношением предыдущего посетителя, немедленно бросился под ноги новому пришельцу. Несчастное животное, заброшенное за сотни световых лет от родных Ржавых прерий, не успело сделать и шагу, когда луч импульсника пронзил его насквозь. Муравьед мучительно всхрюкнул и свалился на груду объедков. Гаррель переступил через него и тут же наткнулся на старуху. Впрочем, арсианец сразу понял, что это не женщина. Хотя грог-адмирала Сылта, попавшего в услужение к Корсиканцу и совершенно утратившего лоск морского офицера, трудно было бы узнать даже его подчиненным.
А вот сам грог-адмирал хорошо узнал тип оружия, которым обладал рослый иномирянин. Портативный импульсный излучатель конструкции Тулца, отправленного в магниевые рудники за подстрекательские речи о праве кыри на существование. И в отличие от преданного муравьеда, Сылт не собирался жертвовать собой. Поэтому он поднял руки и отступил от проема, ведущего в центральный пост. Гаррель не стал убивать грог-адмирала, ему нужна была совсем иная жертва.
Когда арсианец появился на пороге логова, к нему метнулась мудрая птица Гоксгок. Выставив когти, она нацелилась в глаза незваного гостя. Однако мудрость ее не спасла. Гаррель и не подумал потратить на эту тварь заряд. Он схватил ее в воздухе и ударом о переборку размозжил крохотный череп.
– Браво, гвардеец! – приветствовал Корсиканец этот подвиг. Хрустнув раздавленными черепами, Баксбакуаланксива поднялся во весь рост. Облизнул губы черным, нечеловеческим языком, прорычал, не спуская глаз с оружия в руке гвардейца: – Наконец-то ко мне явился настоящий боец. Полагаю, ты сможешь выполнить приказ своего командира?
– Не сомневайся, Фред, – отозвался Гаррель, поднимая тяжелый ствол центурийского импульсника.

Глава седьмая. Ад. Храм лжи

1

Проводник… Желеобразная пульсирующая масса с шевелящимися отростками на склизких боках. Раззявленная бесформенная пасть брызжет фонтанами слизи и жалобно всхлипывает, словно пытаясь протолкнуть застрявший в глотке ком.
Проводник материализовался в заболоченной местности под искусственным небом. И свидетелями его появления были лишь душные сумерки, груды железа, покрытого заскорузлой грязью, и бледно фосфоресцирующие насекомые, сбившиеся над лужами в плотные тучи.
Проводник выхаркнул Тарбака, а после принялся выворачиваться, опутывая себя собственным желудком. Розовая, исчерченная синими дорожками вен плоть обволокла и бока, и беспокойные отростки. Обтянула пленкой внешние органы и похожие на корни образования, которыми Проводник рефлекторно стремился зарыться в болотную жижу. Розовая масса сейчас же принялась сжиматься: рывками, с всевозрастающей силой. Бочкообразная туша Проводника становилась меньше и меньше, пока не исчезла вовсе, поглощенная самой собой.
Над тем местом, где только что конвульсивно дергалась груда живого мяса, повисла туча насекомых. Их заунывный гул заглушил вибрации пространства, ткань которого спешила срастись на месте разрыва, возникшего на Пути.
Запах и влажные прикосновения Проводника вызывали у Тарбака приливы экстаза. Ничего более сладостного в своей жизни, полной боли, лишений и самоограничения, ему ощущать не доводилось. Была бы его воля – он бы непрерывно путешествовал через ненасытное чрево межпространственного червя, туда и обратно. Он бы не ел и не пил, а лишь с обреченным упорством наркомана пытался продлить экстаз и сделать его еще сильнее. Если бы это было возможно, он бы жил внутри Проводника, позволяя сокам священного создания переваривать его, Наблюдателя Пути, слой за слоем.
Но даже сейчас возбуждение было настолько сильно, что Тарбак едва мог дышать. Жаберные щели на лице раскрылись во всю ширину, руки и ноги бесцельно рыхлили землю. Движения были отрывистыми и угловатыми. Он почти не видел и уж точно ничего не соображал. Он был жалок и беспомощен, и обнаружься рядом враг – разумное существо или хищный зверь – Тарбак стал бы легкой добычей. Но космос пока благоволил Наблюдателю Пути.
Наконец Тарбаку удалось встать. Дрожь сотрясала его с головы до ног, когда он брел к ближайшей луже: бурой от водорослей, покрытой шапкой пены. Под ногами хлюпала жижа, летающие насекомые пытались забиться в приоткрытые жабры, и ему пришлось закрыть лицо руками. Усевшись в воду, как того требовали инстинкты, он стянул с себя брюки, ощупал низ живота. Молоки набухли и выпирали сквозь натянутую кожу. Тарбак стал массировать брюхо, скуля от наслаждения и уже не обращая внимания на докучливых насекомых.
Горячее семя Наблюдателя Пути смешалось со здешней грязью и даже вылилось за пределы лужи, окропив торчащий из земли саркофаг из стекла и металла со скорченной мумией внутри.
Тогда Тарбак обессиленно выбрался из воды и лег на спину. Дыхание восстановилось, в голове прояснело.
Да, космос пока благоволил. Ему удалось вырваться с планеты-ловушки, Путь продолжен.
Золотая пластинка биофокатора, что словно браслет обхватывала запястье, разомкнулась и упала на землю. Теперь это была всего лишь безделушка. Свое предназначение она выполнила на Ша-Дааре.
…Он долго боролся с паразитом, пытаясь установить над ним контроль. Вода кипела, и было темно, потому что лучи солнца увязали в аморфном распределенном организме чудовища, что расплылось, словно нефтяное пятно. Кхару поспешили убраться в «добрые воды», люди и центури либо погибли, либо были отнесены течением в другие области планетарного океана. Тарбак остался с паразитом один на один.
Ему пришлось использовать все умения, всю ловкость обитателя Земли-под-Аркой, для которого вода – вторая родная стихия, чтобы выскользнуть из обжигающих объятий щупальцев. Он всплывал к поверхности, нырял в глубину, рыскал из стороны в сторону, а тварь – нездешняя, чужеродная, сбитая с толку и оттого в сто крат более опасная – клубилась рядом серой мутью, выгибалась кольцами, тянулась ложноножками. Паразит не знал, что такое усталость, а Тарбак едва не терял сознание. Паразит разрастался, поглощая во время преследования мелкую морскую живность, паразит становился сильнее и быстрее. А Тарбак никак не мог найти нужную пиктограмму. И почему же их оказалось так много на крошечной полоске металла…
В сумраке вырисовался силуэт подводной горы. Лучи, пробивающиеся с поверхности, освещали ее округлые склоны, поросшие водорослями и обжитые моллюсками. Из трещин и сколов сочились пузыри воздуха или какого-то другого газа, они поднимались, собираясь в искрящиеся тучи.
Это была не гора, а дремлющий Проводник. Самая крупная особь из всех, что когда-либо доводилось видеть Наблюдателю Пути. Такая крупная, что когда-то давно смогла заглотить центурийский подводный корабль.
Проводник бессовестно спал. Он не выполнял свою работу. Из-за него Путь оборвался, тогда как Наблюдатель был на месте и всей душой рвался выполнять долг.
Тарбак проскочил между безвольно колышущимися боковыми отростками Проводника. Паразит выстрелил в сторону беглеца полусотней ложноножек, но они резко изменили направление движения, избегая соприкосновения с дремлющим гигантом.
Через водоросли, что веревками оплетались вокруг рук и шеи, через гроздья пузырей, в которых проще простого было потерять направление. Над песчаным дном, бугрящимся дюнами, к которым жалась испуганная подводная мелочь.
Очередная комбинация пиктограмм. И вдруг золотая полоска становится мягкой, у Тарбака даже появляется мысль, будто биофокатор выскользнул из пальцев. Он делает судорожное движение рукой. Паразит снова выстреливает ложноножками, и Наблюдателю Пути в который раз приходится уклоняться.
Но устройство на месте, оно ожило и обвилось вокруг запястья Тарбака золотистой петлей. Тарбак не удивляется, он продолжает борьбу с нечеловеческим упорством. Один глаз смотрит вперед, второй – на биофокатор. Новая комбинация…
Ложноножки вспыхивают и скукоживаются, словно сухие прутья, оказавшиеся над огнем. Аморфное тело преследователя покрывается светящимися багровыми пятнами. Краснота разрастается, свечение становится интенсивнее, разворачивается стеной мерцающего пламени, вроде полярного сияния, но во много раз ярче.
Вода бурлит, со дна поднимаются облака ила и песка. Громада дремлющего Проводника вдруг вздрагивает, боковые отростки синхронно разворачиваются в стороны, разверзается широкая, словно грот, пасть. Энергии, которая выделилась при самоуничтожении паразита, хватило, чтобы бездельник пробудился и вспомнил о своем долге – прокладывать Путь.
Тарбак сворачивает к черному гроту пасти. Горячая вода, в которой кружат пылающие частички паразита, обжигает, но Тарбак не сворачивает. Секунда-другая, и Проводник выбрасывает ему навстречу пустой мешок желудка.
Наблюдатель оказывается в ребристом тоннеле. Но это не нутро, это изнанка космоса. Он видит облепленные лишайниками городов гранитные скалы Морога, он видит окутанные неоновой дымкой мегаполисы Земли, он видит утопающие в промозглом тумане многоуровневые Ареалы арсианцев, он видит подземные тоннели, наполненные шепотом мыслей живущих в них разумных насекомых.
Теперь – здесь.
Где?..
Вместо неба – темный свод, собранный из стальных восьмигранников. Вместо звезд – слабые желто-красные лампы, расположенные без какой-либо системы. Под тонким слоем сырой земли ощущается ровная твердая поверхность. Виднеются массивные технические сооружения: для чего они? кто их построил? – Тарбаку неизвестно.
После головокружительной подводной погони и изнурительной борьбы с паразитом тишина и покой нового, пока еще загадочного места пьянили. Даже летающие насекомые утратили к Наблюдателю Пути интерес, – наверняка сочли его кровь непригодной в пищу, – и снова зависли веретенообразными тучами над самыми широкими лужами.
Вообще, отсутствие каких-либо звуков само по себе было странным явлением. Даже на пустынном Ша-Дааре постоянно гудел ветер, шумела листва плавуна, скрипели ветви, и тяжело разбивались о корневище волны. Здесь же ничего подобного не было в помине. Только едва слышно ныли насекомые, где-то капала вода, да щелкала, то включаясь, то выключаясь, одна из ламп под сводом.
Он встал, отряхнул с одежды грязь. Глаза, двигаясь независимо друг от друга, фиксировали каждую мелочь. Напрашивался вывод, будто Проводник забросил его внутрь огромного сооружения – в эллинг, наподобие тех, что строят арсианцы для своих дирижаблей, которые они именуют «титвалами», – но это предположение Тарбак отмел почти сразу. Слишком сложной даже на первый взгляд была техника, ее лаконичное совершенство говорило о высокой промышленной культуре создателей. На Арсиане, через которую теперь пролегал Путь, построить подобное уже невозможно.
Тарбак двинулся в сторону вздымающегося из земли саркофага. Он понял, что перед ним – не просто контейнер для хранения трупов, а нечто большее. Точнее – раньше было большим, теперь же и для трупов эта штуковина годилась плохо. Из-под мутного стекла скалила зубы мумия человека. Тарбак обошел саркофаг и обнаружил в его корпусе оплавленное отверстие, – оно напоминало пробоину от энергетического оружия, такой след мог бы оставить импульсник центури. Тарбак осмотрел подведенные к саркофагу трубопроводы и кабели. Походило, что эта конструкция была подключена к системе жизнеобеспечения. Значит, ее могли использовать как капсулу для гиперсна. Эдрако, обитатели Земли-под-Аркой, разрабатывали аналогичную технологию для своей программы исследования дальнего космоса. Захватчики-центури тоже проводили похожие эксперименты, в концлагере «Зеленая лужайка» подопытного материала у них было предостаточно.
Шагах в десяти находился второй саркофаг. Его Тарбак не заметил сразу из-за вьющихся растений, что оплели сооружение. А где второй – там и третий. Где третий – там и четвертый. Вскоре Тарбак понял, что саркофагов в зале – сотни. И все были повреждены или отсоединены от систем жизнеобеспечения. Везде отметился центурийский импульсник. Кто-то позаботился, чтобы ни одна душа не вышла из гиперсна живой. Внутри гробов из металла и стекла темнели старые, изъеденные личинками останки. Большинство из них принадлежало людям, но встречались, как ни странно, и арсианцы – их Тарбак смог отличить только по остро торчащим роговым выростам. А возле следующего саркофага Наблюдатель остановился, чтобы плюнуть сквозь трещину в крышке на покойника. Мертвый центури молча таращил на обидчика высохшие глаза. Наверняка он не был причастен к вторжению имперских войск на Землю-под-Аркой, но виновные солдаты и офицеры находились вне досягаемости Тарбака.
Он продолжил бродить среди саркофагов. Черные корни, змеящиеся под ногами, – оборванные кабели. Обросшие вьюнами колонны, уходящие к своду, – переплетение трубопроводов. Разбитые стеклянные капсулы малых гидропонических сооружений были окружены высыпавшейся из них землей. Перебитые трубопроводы сочились водой. Жесткие, жилистые сорняки боролись за место под рабочими лампами.
Научный комплекс, – решил Тарбак. – Подземная лаборатория на планете, лежащей на Пути. Да, Путь сюда уже проложен, иначе саркофаги с арсианцами не соседствовали бы с саркофагами, в которые помещены люди. Путь – прямой и честный, на Пути все одинаковы. Быть может – даже эдрако и центури.
Не было ни движения воздуха, ни намека на чье-то присутствие. Голос возник возле забранного густой тенью выхода из зала.
– Тарбак… – позвал голос, и его поддержал звон капели. Наблюдатель Пути посмотрел одним глазом на появившиеся на лужах дрожащие круги, вторым поискал говорящего. В темноте не угадывалось ни движения, ни силуэта. Тьма была пуста и однородна.
– Тарбак… – снова прозвучал бесплотный голос, и Наблюдатель последовал на зов.

2

Он давно не испытывал страха в человеческом понимании этого чувства. Для Наблюдателя Пути страх – досадный рудимент, то, что осложнит выполнение миссии. Все, чего он боялся, осталось внутри периметра из колючей проволоки, ограждающего «Зеленую лужайку». Его привели в лагерь детенышем, потерявшим в скоротечной войне всех, кого он знал. Он вышел на свободу сам, возведенный в ранг Наблюдателя. Осознавать Путь – примерно то же самое, что быть зараженным паразитом с Ша-Даара. Совершенно иначе смотришь на обыденные вещи, иначе понимаешь причины явлений и мотивы поступков.
Добро пришло во Вселенную. Вселенная глупа, нема и негибка. Добру нужно помочь. Соединить тонкой серебристой нитью каждый мир и мирок, отмеченный искрой разума. Проложить Путь от звезды к звезде. Излечить обитаемое пространство от ростков империи, и пусть Путь сделает всех равными. Да, Путь – это лекарство, которого заждалась Вселенная.
Тарбак пробирался через затопленные тьмой коридоры мертвого комплекса. Периодически с натужным гулом, похожим на стон, пыталось запуститься скрытое под металлическими панелями оборудование, и тогда на доли секунды оживали лампы дневного света, являя картину всеобщего запустения и разрухи. Автоматика комплекса реагировала на присутствие Тарбака и безуспешно тщилась выйти из многолетней комы. Воняло горелой изоляцией, то тут, то здесь искрило. Скрипел, скручиваясь от жара, пластик, дымные струи змеились вдоль стен.
– Тарбак… – Голос не исчез. Голос был сух и холоден, как лед из углекислоты. Он вел Наблюдателя через лабиринт со стенами, покрытыми пятнами жирной копоти, и полом, засыпанным осколками ламп. – Ты не забыл о своей миссии?
Он не забыл. Он не может забыть, – Путь вписан в его генетический код. Но сначала нужно выяснить, где он очутился на этот раз.
Межпространственные черви – Проводники… Паразит с Ша-Даара… И наверняка кто-то был еще… Кто-то во много крат более могущественный. Кто-то займет место в центре паутины Пути, раскинутой над всей Вселенной, когда придет время.
Все эти сущности были пришлыми. Тарбак ощущал их чужеродность. Чужеродные – вовсе не означает «прибывшие с другой планеты или солнечной системы». Чужеродность была совершенно иного порядка. Что-то соприкоснулось с нашей Вселенной в тот миг, когда центури хозяйничали на Земле-под-Аркой. Словно отключилось силовое поле, закрывающее окно, и внутрь дома ворвался свежий воздух. Свежий воздух – это Путь; паразит с Ша-Даара – это пыль или кровососущее насекомое, которое неизбежно просочится в дом, если окно открыто, и не стоит винить в его появлении Путь. Та Вселенная, откуда пришли Проводники, так же неоднородна, в ней есть место и свету, и тьме. Так что не стоит принимать паразита за константу, центури бежали с Земли-под-Аркой не из-за него.
– Тарбак…
Стены косо сходятся впереди, образуя острый угол. Тупик. Ступени ведут на возвышение, на котором установлены подковообразные пульты. Приборы закрыты панелями из стекла и пластика. Чутье Наблюдателя подсказывает Тарбаку, что они – бесполезны. Но жизнь или ее подобие все еще не покинуло это место.
Он протягивает руку, и через его ладонь проходит невидимое излучение.
Сейчас же вокруг кисти появляется ореол «тревожного» синего свечения. Рука Тарбака дрожит, но здесь синий огонь не сулит беду. Внутри света возникают формы: шар, плоскость, разделенная на квадраты – клавиатура! – еще одна плоскость, на которой сейчас же проступают дрожащие и нечеткие символы. Наблюдатель понимает, что он активировал аналог голо-терминала. Символы кажутся ему знакомыми: Тарбак узнает один из языков людей.
…Исход с Земли-под-Аркой был полным и безоговорочным.
– Мы растворяемся в Пути! – повторял без остановки Крабар – конструктор-испытатель миссии Наблюдателей, он был охвачен благодатью, на его жаберных щелях блестела пена. – Мы растворяемся в Пути!
Салютом и аплодисментами приветствовали эдрако появление на площади первого Проводника. Над сияющим огнями, полностью восстановленным после войны с центури городом расцвели огненные цветы. И одновременно с постамента на набережной сбросили в бурное от прибоя море статую отца-основателя.
– Мы – есть Путь! – исступленно кричал Крабар, сбивая зубилом героический барельеф со стены ратуши. Гипсовые лица эдрако из прошлого превращались в крошево. – Нам ничего не нужно, кроме Пути!
В небе сверкнула рубиновая молния – это орбитальный мазер направил поток энергии на яхту беглого университетского экзекутора, на борту которой, кроме команды и пассажиров-еретиков, находилась коллекция подлежащих уничтожению предметов искусства: картин, статуй, книг, ювелирных изделий.
А эдрако на площади – взрослые и детеныши – падали на брусчатку, охваченные немыслимой эйфорией. На четвереньках или на брюхе, роняя слюну, ползли к источнику благодати – бледно-розовому Проводнику, – а тот с влажным шелестом выворачивался-выворачивался-выворачивался навстречу новым путникам…
«Трансгалактический корабль спасения, – прочитал Тарбак надпись, появившуюся в верхней части голографического экрана. – 247 182 115 день полета. Прогресс – 11 %».
Космический корабль? Способный преодолеть межгалактическое расстояние? Весь этот огромный комплекс – корабль? С огромными залами, сопоставимыми размерами с эллингами для дирижаблей, с сотнями саркофагов, со сложнейшими системами жизнеобеспечения, с назойливыми насекомыми, грязью и сорняками?
Тарбак в недоумении захлопал жабрами.
Он знал точно, что люди построить такую штуку не способны. Человеческая цивилизация достигла многого, прежде чем Земля оказалась на Пути, но трансгалактический корабль – за пределами ее возможностей. Кроме того, он не знал, что где-то существует другая цивилизация, обладающая технологиями столь высокого уровня. По крайней мере – не сталкивался с ее следами. Проклятые имперцы-центури когда-то имели межзвездный флот, и сами эдрако успешно осваивали планеты своей солнечной системы, не углубляясь, правда, во внесистемное пространство. Но трансгалактические перелеты – это слишком…
«Направление – внешнее гало галактики М31, – выдал корабельный терминал. – Уточнение цели и коррекция курса запланированы на 547 925 899 день полета».
«Скорость – 0,8 скорости света», – выдал терминал на запрос Тарбака.
Наблюдатель обратился к самым ранним логам, он все еще отказывался верить информации, которой делилась машина людей. К тому же Проводники никогда не выбрасывали его на объекты неестественного происхождения. Что-то нарушилось в привычной схеме планирования Пути…
Быть может, этот корабль – ступенька, необходимая Проводникам, чтобы добраться до соседней галактики?
Впрочем, этот домысел – беспомощная чушь. Для межпространственного червя все расстояния равны нулю. Проводник проедает дыры в пространстве и времени, прокладывая Путь. Проводник реагирует на любые техногенные излучения, забирая в иные миры тех, кто может дать жизнь росткам империи. Земля-под-Аркой, Центурия, Арсиана, Нге-Н-Ны, Морог, Земля – население этих планет приобщено к Пути. Научные достижения и развитая промышленность неизбежно становятся маяком, выдавая местоположение этих планет вездесущим, необоримым Проводникам. Черви стачивают ткань пространства-времени, растворяя цивилизации в Пути.
…Вслед за рядовыми эдрако настала очередь отправиться в бесконечное путешествие Наблюдателям. Сердце Тарбака наполнялось сладкой грустью, когда он вспоминал своего первого Проводника. Это была маленькая, аккуратная особь размером с садовый домик. Ее пульсирующие вены нежно голубели сквозь зыбкую, словно вылепленную из тумана и дождевой воды, плоть. И пах этот Проводник особенно: свежестью и томительным желанием. Он не заглотил Тарбака сразу, он протянул ему навстречу мясистые отростки щупалец, позволил прикоснуться к напряженным, влажным псевоподиям, он завибрировал всем своим бочкообразным телом, выражая удовольствие от контакта с избранным Наблюдателем, и лишь затем осторожно слизнул Тарбака с площадной брусчатки…
«Трансгалактический корабль спасения создан совместными усилиями представителей восьми основных галактических рас Млечного Пути. Только благодаря дружбе, сотрудничеству и полному взаимопониманию нам удалось реализовать этот дерзкий проект. Мы потратили жизни во имя нашего общего космического будущего, и мы ни разу не усомнились в том, что нам предстояло совершить.
Мы не знаем, что стало первопричиной общегалактического кризиса. Мы вынуждены действовать уже в его условиях. Наши планеты превратились в пустыни, наши цивилизации погибли. Существа, которых мы называем фагами, появляются из ниоткуда, они – живые червоточины в пространстве, поедая человека, фаги переносят его на другую планету. Мы рассеиваемся по Галактике, мы вымираем. В иных мирах оживают наши ночные кошмары. То, что мы привыкли считать не более чем мифом, становится пугающей реальностью. Мироздание обращается в хаос, законы природы переписаны злым безумцем. Мы не знаем, почему так произошло, но мы вынуждены бежать в поисках спасения на другой остров жизни – в другую галактику.
Судьба собрала нас в мире, защищенном от вторжения фагов. Там, воспользовавшись знаниями древней, давно вымершей космической расы, мы построили корабль, который сделает нам имя. Дабы не привлекать внимания фагов, мы отправимся в путь мертвыми и на мертвом корабле. Когда придет время, мы вернемся к жизни.
Совет капитанов. 0 день полета».
Пол и стены вздрогнули. Тарбак отдернул руку, и гало-терминал распался облаком призрачных пикселей. Часть свода со скрежетом съехала вбок, и в полутемный зал хлынул теплый жемчужный свет.
Тарбак завороженно смотрел сквозь прозрачный свод на блистающий водоворот галактики. Она лежала прямо по курсу, мохнатые спиральные рукава завивались вокруг веретенообразного утолщения в центре. Звездные облака карликовых галактик-спутников лежали выше и ниже ее плоскости. Гало, состоящее из старых маломассивных звезд, тускло серебрилось, отделяя этот остров жизни от бездонной черноты внегалактического пространства.
– Тарбак, детеныш мой, ты пришел один? – прошелестел за его спиной уже знакомый голос.

3

Конструктор-испытатель миссии Наблюдателей Крабар сильно мутировал. Его лицо обросло коричневой растрескавшейся опухолью. Из жаберных щелей свисала бахрома капиллярных нитей, вдоль позвоночника проклюнулись неподвижные ложнощупальца.
– Ты пришел один? – повторил Крабар; в руках он сжимал центурийский боевой импульсник. Его черный костюм Наблюдателя сгнил и превратился в присохшие к коже лохмотья.
– Да, конструктор, – отозвался Тарбак.
Крабар тряхнул импульсником. Один глаз конструктора-испытателя с подозрением глядел на Тарбака, а второй обшаривал взглядом зал.
– Уверен?
– Уверен, конструктор. Счастлив, что Путь свел нас…
– Ты представляешь, – перебил Крабар, продолжая потрясать оружием, – они научились приручать Проводников! Наших Проводников! – Глаза конструктора налились кровью. – Они используют Путь вместо лифтов! Вместо каких-нибудь эскалаторов! Скачут с планеты на планету, как им вздумается! Это недопустимо! Ты точно здесь один?
Тарбак молчал. Было очевидно, что Путь подверг конструктора-испытателя тяжелым испытаниям и что Крабар не в себе. Но что с ним делать? Если Наблюдатель охвачен благодатью, никто не сможет заставить словами или же силой свернуть его с Пути.
– Проводники избегают этого места, – сказал Крабар. – Один привел сюда меня, второй – тебя. Предвижу, что это произошло не случайно. Быть может, Путь назначил тебя моим ассистентом? Прислал мне помощь, чтобы я завершил миссию? – Глаза Крабара пылали почти как у арсианца. – И ты думаешь, что готов?
– Мы есть Путь, – смиренно произнес Тарбак. – Что это за место, конструктор?
– Ты включал их машину лжи. – В глазах Крабара отразился свет голо-терминала. – Не значит ли это, что ты готов поверить ей и сойти с Пути?
– Я живу в Пути, конструктор, – ответил твердо Тарбак.
Он двинулся в обход зала, дуло импульсника смотрело ему в бок. Наблюдатель решил сделать так, чтобы за его спиной был путь к отступлению, а не тупик.
– Я сомневаюсь в возможности существования этого корабля, конструктор, – проговорил Тарбак, осторожно ступая. – Как его смогли построить? Мы что-то упустили? Ростки империи дали непрогнозируемые всходы там, где мы не ожидали?
– Это место – храм лжи, – произнес с ненавистью Крабар. – Бессчетное количество дней я потратил на борьбу с ним, но оно сильнее меня. Увы…
– Я видел много мертвецов, конструктор, – Тарбак продолжал обходить Крабара, а тот поворачивался на пятках, не опуская импульсник.
– Все правильно, – Крабар приоткрыл жаберные щели, и из них выползли, шевеля усами, аномально большие жуки-симбионты. – Я очистил Путь от этих существ.
– В таком случае, нам нужно призвать Проводника и продолжить путешествие.
– Ты не понимаешь! – Крабар притопнул от негодования. – Они могут появиться здесь в любое мгновение! Проводники подчиняются им, как ручные! И кто их остановит, если мы уйдем?
– Кто такие «они», конструктор?
– У них нет названия, на Пути они – невидимки. Ты ведь не думаешь, что этот корабль действительно могли построить люди?
– Конечно, нет, конструктор. Люди на такое не способны.
– Верно, детеныш мой! – Крабар задрожал. – Это сделали они! Руками людей, арсианцев и остальных! И даже некоторых эдрако! Это они вложили остальным в головы лживые мысли!
Тарбак остановился. Теперь за его спиной был выход в коридор. От луча импульсника сбежать невозможно, но у Крабара трясутся руки, и его глаза застилает гнойная поволока. У Тарбака будет шанс… маленький, но шанс.
– Это – тоже империя, детеныш, – продолжил Крабар. – Она еще страшнее, чем центурийская. Она – само зло, Тарбак. Они собираются уничтожить обитателей целой галактики! Не растворить в Пути, не раздавить ростки империи, полностью уничтожить!
– Увы, но пока я не могу понять, конструктор. Объясни. Я ведь остаюсь твоим нерадивым учеником.
– Они есть в легендах многих рас, – Крабар, наконец, опустил оружие. – Они живут так долго, что многие называют их бессмертными. Они умеют настолько много, что многие называют их всемогущими. Но они не бессмертны и не всемогущи, запомни это, детеныш. Им нужны мы, люди и остальные, чтобы нашими руками строить империю… Сейчас…
Крабар бросил импульсник на пол, взбежал по ступеням к пультам и снова активировал голо-терминал.
– Ложь, ложь, ложь… – повторял конструктор, выводя на полупрозрачный экран списки логов. Его силуэт контрастно выделялся на фоне матового свечения галактики. – Но Наблюдатель Пути в силах отыскать скрытые зерна истины. – Он сделал резкий жест, словно в негодовании, и голографический экран развернулся на всю ширину зала, затмив свет из космоса.
«Доступ разрешен, – прочитал Тарбак. – Добро пожаловать, капитан».
– Попросим показать последнюю запись? – Крабар опустил пальцы на «клавиатуру». На экране появился тест. Был он коротким, без начала и конца, и Тарбак решил, что это только черновик.
«…говорят, что нашествие фагов и изменение реальности – это оружие, которым намерены подавить очаги разума в Млечном Пути. Кому это надо? Нашим конкурентам, нашим соседям – гребаным андромедянам. Млечный Путь и Туманность Андромеды мчат навстречу друг другу. Они как пить дать столкнутся через три миллиарда лет, их ядра сольются, образовав при этом квазар, излучение которого прокипятит пространство вокруг на сотни тысяч парсеков. Три миллиарда лет – какое дело до этого человечеству? Арсианцам? Нгенам? Но херувимы бессмертны, и в Андромеде живут подобные им ксеноморфы. Поэтому они вынуждены что-то предпринимать. Например, отклонить одну из галактик с опасной траектории, путем воздействия на ядро. Но есть нюанс: жизнь в галактике, траектория которой подвергнется изменениям, станет невозможна. Поэтому андромедяне хотят повернуть Млечный Путь, а мы – Туманность Андромеды. Они наслали на нас чуму в виде фагов, а мы ведем к М31 рой планет-гигантов и флот кораблей коррекции, для того чтобы направлять планеты на столкновение с их звездами: это вызовет цепную реакцию, которая докатится до ядра и придаст ему боковое ускорение. Теоретически…»
Текст оборвался.
Тарбак похлопал в сомнении жабрами. Люди никогда не внушали ему доверия. Тем более, он не спешил верить записям, сделанным каким-то фанатиком, который, очевидно, и сам был не очень в курсе, что происходит у него под носом.
– Попросим машину лжи показать, что же на самом деле находится в пространстве, – Крабар снова что-то набрал на «клавиатуре».
На экране появились две группы объектов. Одна группа двигалась впереди клиновидным облаком, вторая – растянутым поперек овальным скоплением. Далее обозначились траектории – расчетные и те, которыми летели объекты на самом деле. Впрочем, погрешность была минимальной, и ее значение не превышало допустимое.
– Какое нам дело до этого? – Тарбак сделал осторожный шаг в сторону брошенного импульсника. – Мы растворились в Пути. На Пути все равны. То, во что верят люди… пусть даже – некоторые из эдрако… не имеет значения.
– Ты так ничего не понял, детеныш, – Крабар стоял к Тарбаку спиной, ложнощупальца, торчащие из его хребта, походили на древки копий, которые как будто прошли сквозь конструктора-испытателя насквозь. – Путь запутан сам в себе. И все мы запутаны в нем. Где начало, где конец? Где причина, а где следствие? Похожее на наконечник копья облако – это планеты, разогнанные до субсветовой скорости. Настанет час, и их, словно пушечные ядра, направят на звезды соседней галактики. Звезды, в свою очередь, будут отброшены в сторону галактического ядра. Ускорение, приданное ядру, будет незначительным, но до столкновения галактик – миллиарды лет, этого воздействия будет достаточно, чтобы они разминулись.
Тарбак фыркнул и сделал еще шаг в сторону оружия.
– Вторжение центури на Землю-под-Аркой, – проговорил Крабар, глядя на спираль галактики, – самое страшное событие в истории эдрако. Но оно полностью меркнет на фоне того, что намерена сотворить империя в будущем. Существа, которых я убил, – они должны были руководить обстрелом. Они спали, а лживая машина нашептывала им, что необходимо сделать. Поэтому я убил их всех. Растоптал этот росток империи. Но весь флот уничтожить я не в силах. Я призвал бы Проводника, как предлагаешь ты, и перенесся бы подальше от этого места. Но я не могу дезертировать. Моя война – здесь. Я должен остановить то, что может произойти.
– Если нам предстоит следовать таким Путем… – с сомнением начал Тарбак. – То нужно воспользоваться средствами коррекции, которыми оснащен этот корабль. Разбить флот, если флот, конечно, не выдумка, об одну из планет, если они – не выдумка тоже.
– Посмотри, – Крабар вскинул подбородок. – Зрение Наблюдателя остро. Присмотрись и увидишь. Свет галактики преломляется в гравитационной линзе, образованной планетарным роем впереди нас. У меня было вдоволь времени, чтобы изучить путь каждого луча.
Тарбак поднял взгляд на галактику. Через минуту напряженного наблюдения он увидел то, о чем говорил Крабар: искажение, похожее отчасти на солнечный блик, отчасти – на круги на воде. Прямо по курсу корабля действительно находилась какая-то масса.
Лязгнуло железо. Это Крабар подхватил с пола излучатель. Черное дуло снова смотрело Тарбаку в живот.
– Ты мне не доверяешь, детеныш, – изрек конструктор, подергивая жабрами. – Я тебе – тоже. Что же нам делать? Мне проще прожечь тебя насквозь, чем каждый миг ожидать удар в спину, – он тряхнул ложнощупальцами.
– Я иду по Пути, – холодно ответил Тарбак. – У меня нет иных целей. Я не рептилоид с Морога, чтобы бить в спину.
Крабар прищурил гноящиеся глаза.
– Мне нужен ассистент – второй Наблюдатель, – сказал он глухо. – Ты активируешь системы коррекции этого корабля и направишь одну из планет роя на флот, как сам и предложил. Я же буду ждать появления этих условно бессмертных. Когда они появятся, а появятся они непременно, – конструктор перехватил импульсник удобнее, – я постараюсь дать тебе немного времени, чтобы ты закончил. Запомни: ни один корабль уцелеть не должен.

4

– Конструктор, почему в каждом из обитаемых миров на Пути можно найти пауков? – спросил Тарбак, вытирая испачканные липкими нитями руки об одежду.
– Так Вселенная решила, – бросил, оглядываясь в сотый раз, Крабар.
Они находились в рубке управления гравитронными установками, почти в сердце огромного корабля. Консоли управления и кресла были затянуты сизой от пыли паутиной. Освещение моргало: то входило в штатный режим работы, то снова переключалось на аварийный. Огромный жук-симбионт перебежал с Крабара на Тарбака и попытался влезть в жаберную щель, но свободного места там не было. Тарбак не задавил его, только чтобы не обидеть конструктора-испытателя.
– Попробуй включить терминал, – сказал Крабар, не сводя один глаз с дверного проема. Конструктора снова била дрожь.
Тарбак стряхнул грязь с консоли и перебросил пару клавиш. Замерцало призрачное свечение, – очередная машина людей нехотя выходила из летаргии. Снова появился голографический интерфейс. Голос человеческой самки произнес:
– Чтобы активировать систему, введите свой логин и пароль.
Ответы на ребусы людей для Наблюдателя Пути – как на ладони. Тарбак, почти не задумываясь, ввел необходимые комбинации. Справиться с биофокатором было во много крат сложнее.
– Система готова к работе, – объявила машина, – начался анализ планетарного роя. Пожалуйста, ждите.
– Быстрее! – потребовал Крабар, но машина проигнорировала его призыв.
На голографическом экране появлялись и исчезали изображения планет. Они мало отличались друг от друга – пустынные, покрытые вулканическими скалами или скованные льдом, огромных размеров – в семь-восемь раз больше, чем Земля-под-Аркой. Любого Наблюдателя, заведи его Путь на такую планету, раздавило бы силой тяжести. В оспинах кратеров, в шрамах каньонов…
– Начался поиск планетарных маркеров, – продолжила машина. – Пожалуйста, ждите.
Теперь на экран выводились одна за другой участки поверхности обреченных миров. Они исчезали только после того, как машина отмечала на них красным цветом определенные точки. Процесс шел медленно.
Тарбак вмешался в работу машины. Он выбрал, передвигая голографические пиктограммы, ближайшую к кораблю планету.
– Последовательность прервана, – констатировала машина. – Компонент роя локализирован. Идет наведение гравитронных установок на планетарные маркеры. Пожалуйста, ждите.
Но Тарбак не ждал. Он приказал машине рассчитать предстоящую операцию. Нужно было затормозить планету, а затем изменить ее траекторию так, чтобы корабли флота коррекции, которые следовали постоянным курсом, сами по очереди столкнулись с оказавшимся на пути небесным телом. На экране появлялись схемы сложных гравитационных взаимодействий и линии замысловатых траекторий.
– Мы погибнем, если не призовем Проводника, – сказал Тарбак, глядя на экран. – Я не уверен, что готов сойти с Пути сейчас.
– Чушь! – прошипел Крабар. – Мы сделаем то, что обязаны сделать. Пусть остальное тебя не заботит. Путь без нас не прервется.
Тарбак захлопал жабрами.
– Ошибка, – сказала машина. – Шестой и восьмой реакторы гравитино не отвечают на запрос мейнфрейма. Перезапустите их в ручном режиме и попробуйте еще раз.
Крабар издал долгий клокочущий звук. Тарбак вывел на экран схему корабля, нашел неработающие реакторы. Они находились на разных палубах и были отделены друг от друга лабиринтом коридоров и отсеков.
– Бежим! – распорядился конструктор. – Шансов почти нет!
Тарбак опустил голову и направился к выходу из рубки. Крабар держался в нескольких шагах за его спиной.
В коридоре чувствовался запах старого, побывавшего во многих мирах Проводника. Тарбак невольно замер и вдохнул полной грудью, предвкушая волну благодати. Желание идти на запах было настолько сильным, что перед ним меркло чувство опасности, связанное с импульсником центури, направленным в спину.
– Вперед! – воскликнул резонирующим голосом Крабар; на его жаберных щелях выступила черная кровь. – Они уже здесь!
Тарбак нехотя, придерживаясь рукой за переборку, двинулся дальше. Коридор привел в круглый зал под прозрачным куполом. В ячейках, расположенных вдоль окружности, возвышались громоздкие скафандры.
Вкрадчивый стук заставил Тарбака поднять взгляд. По другую сторону купола над кораблем плыл Проводник. Обычно грузный, сплющенный своим весом и поэтому бочкообразный на вид, вне силы притяжения межпространственный червь развернулся во всю длину. Его боковые отростки цепляли купол, создавая тот самый звук.
Сердце Тарбака забилось еще сильнее. Проводники ощущали энергии, пульсирующие в чреве ожившего корабля. Проводников будет становиться все больше и больше, пока они не заберут его и Крабара в Путь, что бы там ни замышлял обезумевший конструктор-испытатель. Это в природе Проводников, они всегда так действуют, и нет ни одной причины, чтобы сейчас что-то пошло иначе. Противостояние галактик, интриги рас – Тарбак по-прежнему полагал, что Наблюдатели Пути должны находиться над суетой. Все это не имеет значения в сравнении с великой миссией…
Тарбак снова остановился. А вдруг все его служение – не разрушение зачатков галактических империй, могущих стать в будущем второй Центурией, а подавление любых более или менее промышленно развитых цивилизаций? Не лекарство от зла, а яд?
– Вперед! – булькнул Крабар, размазывая тыльной стороной ладони по лицу кровь.
Для Тарбака было очевидным, что конструктор-испытатель болен и скоро умрет. Появление Тарбака либо совпало с последней стадией болезни, либо стало последней каплей для подточенного недугом эдрако. Что касается безумия, то причины могли быть самыми разными: испытания на Пути, изоляция и одиночество, передозировка благодатью, в конце концов, аномально огромные жуки-симбионты могли отравить Крабару мозг своими выделениями. Определенно, что конструктор не отдает отчет словам и поступкам. Он давно свернул с Пути без надежды вернуться на него вновь.
Тарбак обернулся, и конструктор, поймав его взгляд, качнул импульсником, призывая идти дальше. Они свернули в коридор, проход в котором был полностью затянут густой и липкой паутиной. Освещение не работало, но чутье Наблюдателей вело обоих к цели.
Проводники не могут быть ядом. Ни один Проводник никого не убил. Те, кому посчастливилось пройти через его утробу, переносятся туда, где не нужны особые ухищрения или специальное оборудование, чтобы выжить. Достаточно простейших инструментов и утвари, которые легко изготовить своими руками. Представители галактических рас равномерно распределяются по дружелюбным системам, тем самым они больше не являются привязанными к каким-то определенным планетам, и, соответственно, гибель этих планет не будет равнозначна гибели обитавших на них существ.
Паутина опутала Тарбака с лысой макушки до ног. Один пыльный слой на его дороге сменялся другим. Он как будто не шел, он как будто тонул в вязком и пыльном болоте.
Площадка перед колонной шестого реактора гравитино была освещена тусклыми аварийными лампами. Из технической шахты, полной кабелей и трубопроводов, дул сквозняк, от которого развевались паутинные полотнища. Здесь опять стал чувствоваться томительный запах Проводника, и Крабар занервничал. Тарбак не стал терять времени. Он снял с консоли защитную панель, вдавил пару тугих кнопок, поднял рубильник. Вспыхнули зеленые огни, под кожухом реактора загудело. Запах Проводника тем временем стал невыносим. Тарбак понял, что еще немного, и он бросится на этот зов. Ручка рубильника, которую он так и не выпустил, захрустела в стиснутом кулаке.
Крабар забулькал и заперхал. Красный, тонкий, как игла, луч соединил его с темным тоннелем коридора, по которому они только что прошли. Вспыхнула паутина, и волны огня неторопливо, но неуклонно поползли во все стороны. Это походило на пожар в невесомости, казалось, что горит сам воздух.
Конструктор выстрелил еще раз. Луч прочертил полосу расплавленного, брызжущего искрами металла перед входом в реакторный отсек.
– Беги! – просипел он, тряся ложнощупальцами.
Тарбак отпустил рубильник. Куда бежать? В коридор отступить было нельзя, а другой выход из реакторного отсека отсутствовал.
Крабар махнул свободной рукой.
– Уходи!
Тарбак прыгнул через перила, огораживающие площадку перед реактором, в техническую шахту. Повис, уцепившись за кабели. Они оказались липкими и туго натянутыми. Причем липкими до такой степени, что за них можно было не держаться: они держали сами.
И когда из темноты шахты вынырнуло нечто многоногое, мохнатое, с выдающимися вперед мечеподобными челюстями, пришло запоздалое понимание, что висит он вовсе не на кабелях.
Существо проползло мимо Тарбака, обдав Наблюдателя химическим запахом, легко и бесшумно поднялось на площадку. Накрыло всей бесформенной тушей Крабара, и крик конструктора перешел в прерывистый булькающий звук. А луч импульсника заметался по переборкам и сводам, высекая огненную капель.

Глава восьмая. Эдем. Передышка в пути

1

Когда в окнах посветлело, Натали исчезла. Лещинский открыл глаза лишь на мгновение позже, а ее уже и след простыл. Только качнулась занавеска, отделяющая альков от просторной залы, которую язык не поворачивался называть обыденным словом «спальня».
«Интересно, – лениво подумал Лещинский, – почему она всегда удирает под утро?..»
Между ним и Натали был молчаливый уговор. Если они встречались днем, то не подавали виду, что испытывают друг к другу нечто большее, чем дружеские чувства. Лещинский не прочь был бы сожительствовать с бронзовокожей американкой в открытую, но ее стыдливость он щадил.
Лещинский спустил ноги на пол – теплый и мягкий, словно бухарский ковер, и вместе с тем – зеркально гладкий. Подобрал брошенный накануне банный халат. Поднялся. Накинул халат на плечи. Запахнул, завязал пояс. Отдернул занавеску. Сквозь широкие проемы окон в залу вливался утренний свет. Цветочная стена оставалась пока в тени, и громадные бутоны мухоловок еще не раскрылись. Кто назвал эти цветы мухоловками, Лещинский не знал. Наверное, какой-то лишенный воображения ботаник. Мух, как и прочих вредных насекомых, в окружающих Санаторию парках не водилось. Зато в многочисленных водоемах было полно рыбы, на радость заядлым рыболовам, вроде нгена Зорро. Лещинский слабости к рыбалке не питал, но огромный, во всю стену, аквариум, населенный пучеглазыми радужниками, ему нравился. Он с детства мечтал о таком. И здесь, на Эдеме, мечта осуществилась.
Солнечные лучи пронзили изумрудную толщу воды в аквариуме – радужники вспыхнули всеми цветами спектра, распустили плавники, похожие на перья райских птиц. В дверь, ведущую в общий коридор, робко постучали.
– Войдите! – разрешил Лещинский.
– Доброе утро, Костя!
В дверном проеме показался профессор с пухлым томом под мышкой.
– Доброе, Аркадий Семеныч! – отозвался Лещинский и задал дежурный вопрос: – Как спалось?
Ответ тоже был дежурным:
– Плохо, Костя… Бессонница…
Лещинский пробормотал сквозь зевоту:
– Сходили бы в Лекарню…
– Ходил, – вздохнул профессор. – Новые зубы вырастили, сердце теперь как у спортсмена, а от бессонницы не помогает… Кофе сварить?
– Чуть позже, дружище… Я окунусь.
Сахарнов кивнул и удалился. Лещинский проводил его взглядом.
А ведь выглядит старик вовсе не плохо. Ни дать, ни взять образцовый «док» из телесериала – белоснежная сорочка, галстук, жилетка, немного пузырящиеся на коленях брюки, домашние туфли, безукоризненно выбритый подбородок, пенсне на благородном носу. Куда только делись шаркающая походка, трясущаяся седая голова и затравленный взгляд нищеброда из Чумного городища?
Лещинский зевнул, почесал грудь и побрел к Купальне. Под стеклянным куполом, накрывавшим ее, уже вовсю жарило солнце. Больше никого из санаторских не было. Дрыхнут, конечно.
Сбросив халат, Лещинский с разбегу нырнул в бассейн. Вода в нем была ни горячей, ни холодной, а такой, как надо. Тело почти не ощущало ее. Нырнуть, зависнуть между дном и поверхностью – чем не невесомость!
Целую минуту Лещинский парил в прозрачной глубине с открытыми глазами, любуясь игрой световых бликов на серебристой плитке, выстилающей ложе бассейна. Это занятие ему никогда не надоедало, целыми днями плескался бы.
Впрочем, мало ли в Санатории развлечений. Хочешь – в бассейне плавай, хочешь – на корте мячиком стучи. Или шары катай в бильярдной. Шахматы, шашки. Арсианский пасьянс. Нгенские догонялки. Кальпа птичников. Еда, напитки на любой вкус. Кино! Правда, странное. Мужики уверяли, что на огромном, вогнутом экране каждый видит свое. А начни спрашивать – что именно? – либо соврут, либо захихикают, как полоумные, либо пошлют подальше. Лещинский, конечно, с такими вопросами не совался, он и сам никому не рассказал бы содержание своего «фильма», а вот профессор, бывало, любопытствовал. Его и посылали. Само собой, беззлобно. На Эдеме злоба не приживалась.
Профессор не обижался. Из уклончивых ответов, нечаянных оговорок и собственного опыта «кинопросмотров» он вывел забавную теорию, которой в охотку поделился с Лещинским. Сахарнов считал, что «кино» не имеет никакого отношения к развлечениям, что таким образом могущественные и незримые механизмы, поддерживающие инфраструктуру Санатория, сканируют психику его обитателей, выясняя мечты и желания каждого. Доля истины в этой теории была. Ведь откуда-то появлялись в Ресторациях все эти изыски? Каждый раз, открывая округлые, остекленные спереди, похожие на микроволновку, камеры, Лещинский поражался, насколько точно угадывают они сегодняшние предпочтения едока.
Да и не только кулинарные капризы удовлетворялись. Птичники, например, подобно земным воронам, любили блестящие безделушки. Поначалу Лещинский удивлялся, откуда эти крикливые пернатые создания берут браслеты и ожерелья из драгоценных металлов, разные висюльки с разноцветными камешками, за которые на Земле отвалили бы немалую кучку «зелени». Оказалось, «микроволновки» пекут не только пирожки, но любые предметы, и не всегда – первой необходимости. Стоит только захотеть.
Лещинский представил, как птичники млеют, созерцая в «кино» груды сапфиров, рубинов, агатов, изумрудов и прочих алмазов, и ему стало смешно. Он фыркнул, глотнул чистой, словно дистилированной, воды, закашлялся и едва не захлебнулся, совершенно забыв, что все еще парит в искусственной невесомости бассейна. Чья-то сильная рука схватила его за волосы и вытащила на бортик. Несколько минут, скорчившись в три погибели, Лещинский мучительно кашлял, избавляясь от попавшей в легкие воды. Наконец воздух стал поступать беспрепятственно. Красная пелена перед глазами рассеялась, и Лещинский увидел своего спасителя.
Херувим сидел на краю бассейна. Болтая непомерно большими ступнями в воде, он ждал, пока Лещинский откашляется. Хламидка херувима была насквозь мокрой, с длинных золотистых вьющихся волос, что обрамляли узкое безбородое лицо, капало. Самого лица, как обычно, было не разглядеть, так оно сияло.
– Спасибо, – смущенно сказал Лещинский.
Ему было неловко, что он сидит перед Херувимом совершенно голый, а халат, как назло, остался с другой стороны бассейна.
– Не за что! – отмахнулся Херувим.
В колени Лещинского ткнулось что-то мягкое.
– Благодарствуйте, – пробурчал он, препоясываясь полотенцем, словно библейский пророк овечьей шкурой.
– Как обстоят дела со спектаклем? – осведомился Херувим.
Лещинский вздохнул: началось!
– Репетируем помаленьку, – нехотя отозвался он. – Гаррель шьет костюмы, Сылт пишет музыку, Олт со своими ребятами над декорациями бьется, Карл занят реквизитом…
– Медленно работаете.
– А куда спешить?.. – риторически вопросил Лещинский. – Времени у нас вагон.
– Я не хочу вас торопить, – сказал Херувим. – Сколько нужно, столько и готовьтесь. Но, как мне кажется, вы неэффективно выстраиваете взаимоотношения внутри творческой группы.
– Это почему же? – насупился Лещинский.
– Почему в работе над сценарием не задействована Лиза? У нее есть опыт литературной работы, на Земле она написала и издала две книги. Лиза может серьезно помочь. Я с ней беседовал, у нее имеются нетривиальные идеи, которые могли бы сработать. И вообще – она очень творческая и неординарная личность. Нехорошо игнорировать такую талантливую девушку.
Лещинский замялся. Себя он назначил главным сценаристом, а в помощники позвал, само собой, Семеныча, Гарреля и Натали. Друзья согласились без раздумий. Затем уже Лещинский подошел к Старшей, он рассчитывал на ее участие. Но Старшая, очевидно, в тот день опять страдала от затяжного ПМС, и разговор не задался. «А почему ты подошел только сейчас?.. Натали – индейская учительница из пятидесятых? Ха-ха, сильный ход, ее помощь будет неоценима… Гаррель – художник, друг мой, не писец. Место действия – Чертово Коромысло? О-о, по-моему – ужасно. Ну ладно, если у меня появятся идеи, я, конечно, изложу. Да, в трех экземплярах изложу. Поки!»
– Подумайте сами, Константин, – продолжил Херувим, – чем дольше вы тянете с премьерой, тем меньше свободного места остается на Сфере. Санатория не будет существовать вечно, и настанет день, когда нам всем придется ее покинуть. И я, как ваш куратор, заинтересован в том, чтобы вы не остались за бортом!
– Ну, останемся… – пробормотал Лещинский, ощущая нарастающее раздражение. – Ну и слава богу… Мы уже намотались, понимаете! Нам бы отдохнуть на всю катушку. Пожрать всласть. Языки почесать от души… А вам вечно от нас что-то нужно…
Он замолчал. Херувим безмятежно болтал ногами в воде. Сияние, распространяющееся от его лица, бликовало на глади бассейна.
– Прислушайтесь к моему совету, Константин. Не будьте упрямцем. Вы ведь и Тарбака поначалу не хотели видеть в своей команде. Но почти все предложенные им решения – на грани гениальности. Чего стоит только паутина на всех декорациях.
Лещинский хмыкнул.
– Да, с паутиной клево вышло, согласен. Но беда в том, и Тарбак, и Старшая – не командные игроки. Тарбак вообще не от мира сего, а Лиза все время тянет одеяло на себя. Их участие носит проблесковый характер, а мои люди работают стабильно, стараются. Конечно, я намерен привлечь всех к работе, и взять от каждого столько, сколько он сможет или захочет дать.
Херувим сделал широкий жест безукоризненно чистой дланью.
– Смотрите сами, Костя. Вы – главный, вам должно быть виднее. Я полагаюсь на вас.
Сказав это, Херувим встал и направился к выходу. С каждым новым шагом его свечение становилось тусклее, а фигура таяла и теряла материальность. У выхода он исчез полностью, и дверь открылась как будто сама собой.
Лещинский стащил полотенце с задницы и принялся энергично вытираться.
Что-то они и в самом деле расслабились, надо бы взять всех «курортников» в ежовые рукавицы. Херувимы пока держат над системой экран, защищающий их от фагов, но как долго это будет продолжаться – черт его знает. Иногда ему казалось, что даже херувимы не могут ответить на этот вопрос.
…Через полчаса, одетый в легкую и светлую одежду, побритый и тщательно причесанный, Лещинский вышел, потягиваясь, на крыльцо Санатории.

2

Сфера висела над озером.
Серо-стальная и полупрозрачная, она стремилась поскорее исчезнуть из виду за золотом солнечного света в синеве ясного неба. Но Сфера присутствовала в вышине всегда, и днем и ночью, переползая из фазы в фазу, приближаясь и отдаляясь, вызывая солнечные затмения и приливные волны. Сфера выглядела почти как «Звезда смерти», разве что казалась более комковатой и рельефной.
Эдем – мир-рай, мир-курорт – был ее единственной луной.
Сферу построили херувимы… точнее – еще не достроили, но все работы были уже близки к завершению. А Эдем – планетоид естественного происхождения – случайно угодил в поле притяжения Сферы, и был превращен в одну гигантскую базу отдыха.
Лещинский опустил взгляд: с боковой дорожки в аллею, ведущую к высокому крыльцу Санатории, вывернула поджарая фигура. Карл, одетый в шорты и мокрую под мышками футболку, в кепке на коротко стриженной голове, бежал к корпусу, шаркая подошвами кед по асфальту.
– Петухи поют – проснулись, чуваки бредут – согнулись, – так, пыхтя и отдуваясь, поприветствовал он Лещинского.
– Дарова, – ответил Лещинский. – Прогнал холестеринчик по сосудам?
– Йа, пробежка – зер гут, – Карл дотянул до ступеней и остановился, согнувшись, уперев ладони в колени.
– Кого из моих видел? – поинтересовался Лещинский.
Карл снял кепку, принялся обмахиваться.
– Натали видел с Майком Пускающим Ветер на корте, – сообщил он, ухмыляясь. – И прохвессор мне попался: шел такой франт в белой рубашке, белых штанах и с пиджачком через плечо. В руках была шахматная доска, наверное, к Отшельнику в гости направился. Жарко сегодня с утра, начальник, да?
Лещинский кивнул и дремотно прикрыл глаза. А потом спохватился.
– А что у нас с реквизитом? Начал делать бронеход?
Карл прекратил обмахиваться, сел на нижнюю ступень.
– Папье-маше вроде есть, – ответил он усталым голосом. – Теперь нужен клей, но не ПВА, а более сильный. И еще – скобы для степлера. Я не знаю, где их заказать. Попросил в Ресторации, а машинка мне напечатала вот эту штуку… – он поднял темную от татуировок руку, демонстрируя массивный золотой браслет.
– Значит, хотел не то, что нужно, – высказался Лещинский.
– Начальник, я после обеда возьмусь за бронеход, – Карл принялся крутить кепку на указательном пальце. – Сейчас закажу пива и заодно – ведерко клея. А после обеда – за дело.
– Обещаешь?
– Мамой клянусь.
– Ну, тогда добро, – Лещинский двинулся по ступеням вниз.
– А! Начальник, слышь… – Карл поймал Лещинского за штанину. – Облом на сегодня. Жанна собирается устроить вечеринку, типа, в гавайском стиле. Приходи в Купальню, как стемнеет.
Лещинский вздохнул.
– Была ведь уже в гавайском стиле…
Карл блеснул белоснежными зубами.
– И еще будет. Понравилось же всем, помнишь? Приходи, ладно?
– Посмотрим, – уклончиво ответил Лещинский. Ему стало понятно, что от Карла сегодня толку не будет. И чем, интересно, событие, запланированное на вечер, мешало ему заниматься делом утром и днем? К тому же, Карл сам вызвался собрать пару бронеходов из папье-маше – в натуральную величину и на колесиках, чтобы можно было передвигать по сцене во время спектакля.
Лещинский пошел неспешным шагом по аллее, раздумывая, куда ему направиться: на корт к Натали или в бунгало Отшельника. Воображение подсовывало соблазнительную картинку: Натали размахивает ракеткой, гладкие черные волосы развеваются, глаза сияют, длинные сильные ноги напряжены, футболка обтягивает высокую грудь. Он подходит к своей любовнице сзади, обнимает и целует в пахнущую духами шею. Майк Дремлющий Ветер отводит взгляд и рубит ракеткой воздух, ожидая, когда его партнерша вернется в игру…
Но правила нужно соблюдать. Если Натали не желает выставлять чувства напоказ, значит, ее нужно уважить. В этом были свои плюсы, главное понимать, что вся ее любовь – только для него одного, и только когда они наедине.
И все же Лещинский немного завидовал: Карл жил с Жанной, Гаррель – с Сон-Сар, и он был бы не прочь законно сожительствовать с Наташкой. Чувство утраты и боль, которая его сопровождала с момента огненного шторма над Колонией, понемногу ослабли, но не прошли бесследно. Оксану он по-прежнему часто видел во сне. Типичный сюжет – Оксана, как раньше, рядом с ним, а он терзается, не зная, как теперь быть с Натали. Обычно он просыпался в дурном расположении духа, и хорошо, если Натали оказывалась на одной простыне с ним, а если нет, то приходилось бродить по апартаментам, сердито цедя коньяк с лимонным соком до тех пор, пока черная меланхолия не сменится пьяным благодушием…
Лещинский принял решение. Свернул на дорожку, ведущую к озеру. Бодро прошагал мимо живой изгороди, над которой порхали пестрые бабочки, мимо аккуратно постриженных кустарников с голубой листвой, похожей на снежинки, мимо изумрудных лужаек и цветущих клумб. Вскоре в поле зрения появился деревянный домик с плоской крышей и широкими, открытыми настежь окнами. Бунгало Тарбака располагалось над озером, и одна его часть стояла на сваях. Лещинский не раз наблюдал, как Отшельник, подобно гигантской лягушке, прыгал из окна в воду, а затем плыл, с силой толкая ногами и поднимая волну. При этом он никогда не снимал свой дурацкий, протертый местами до дыр черный костюм.
Лещинский взбежал по деревянным скрипучим ступеням. В бунгало царила прохлада и пахло свежим кофе. Огромный вентилятор мерно работал под потолком. Кушетка Отшельника пустовала, тяжелый плед, который хозяин дома использовал вместо одеяла, был аккуратно сложен. За барной стойкой в сосредоточенной позе застыла знакомая фигура. Семеныч, прикусив от напряжения язык, подливал тонкой струйкой в свой кофе из «чекушки» без этикетки. Скорее всего – коньяк. Рядом на стойке ждала наготове шахматная доска, фигуры стояли на местах, еще не было сделано ни одного хода.
– Попался! – усмехнулся Лещинский.
Профессор судорожно рванул руку с «чекушкой» вниз, намереваясь спрятать бутылку за стойкой. Походил он в тот момент на студента, которого застукали со шпаргалкой. Но уже через миг Семеныч понял, что юлить бесполезно, он молча достал стакан из толстого стекла, плеснул в него коньяку на два пальца, подтолкнул по стойке к Лещинскому.
– Дык утро ведь, – с улыбкой пожурил профессора Лещинский.
– Да какая разница, Костя, – Семеныч поиграл седыми бровями. – Тут что утро, что вечер. Все равно делать нечего.
– Почему же, – Лещинский взял стакан. – Я сегодня планировал собрать творческую группу, чтобы устроить «мозговой штурм». Нужно проработать финал и придумать убедительное обоснование фагов.
– Ну, до вечера еще далеко. – Профессор прищурился, поднял двумя пальцами чашку с кофе и сделал пару мелких глотков. – До вечера времени столько, что можно упиться, проспаться, опохмелиться и сесть со свежими силами за сценарий.
– А почему сразу вечером? – Лещинский залпом выпил коньяк, занюхал запястьем и продолжил сипло: – Что нам мешает собраться, скажем, через час? Все равно бездельничаем. Кстати, а где Отшельник? – Взгляд уперся в закрытую дверь в дальней стене. – В туалете, что ли?
Семеныч отмахнулся.
– Да я не знаю, где он. Битый час жду, скоро сам с собой начну играть. Слушайте, – он пытливо заглянул Лещинскому в глаза. – А может, мы с вами партейку распишем? Пока Отшельника черти где-то носят.
Лещинского обдало жаром. И дело было вовсе не в только что выпитом коньяке.
– А кто с ним оставался? – быстро спросил он.
Семеныч пожал плечами и надул губы.
– Младшая, скорее всего. Вон ее журнал валяется, – профессор указал на книжицу в глянцевой обложке, лежащую на комоде. Это был комикс – «Скуби-Ду на балу». – А сама ускакала, наверное.
– Я же просил – не оставляйте Тарбака без присмотра, – Лещинский сжал кулаки. – Никогда не оставляйте! Даже когда он спит!
Профессор снова пригубил кофе.
– Костик, я не понимаю, почему, собственно, это вас волнует? Никто, будучи в здравом уме, сбегать с Эдема не собирается. Даже Тарбак! Проветрит жабры и вернется, всего-то.
– Да вы не понимаете… – бросил, морщась, словно от зубной боли, Лещинский, а затем метнулся наружу. В спину ему полетел удивленный возглас профессора.
Он спрыгнул с верхней ступени крыльца, побежал по дорожке, ведущей вдоль берега озера. В траве стрекотали парасверчки, распевали песни птицы на все голоса, листва перешептывалась с волнами, было все чинно и мирно. Лещинский принялся озираться: долговязого Тарбака видно не было. Хотя его не так-то уж легко заметить среди стройных стволов деревьев.
Зато попался на глаза Зорро: нген рыбачил, сидя в лодчонке посреди заводи, обрамленной ярко-зелеными водозонтиками. На голове нгена была цветастая панама, на лице – солнцезащитные очки. Телескопическую удочку он положил на борт лодки, а рядом же пристроил босые волосатые лапы. Кажется, рыбак дремал.
– Зорро! – позвал Лещинский. – Зорро, где Отшельник?
Нген встрепенулся, лодка качнулась.
– Отшельникы есть, где фаго-ферма! – прокричал Зорро. – И Младшая с ними была-была!
Ну, кто бы сомневался! Сколько волка ни корми… На фаго-ферму понесло жабророжего. Предупреждал его и при всех, и с глазу на глаз: упаси тебя бог приблизиться к фагам!
Лещинский торопливо махнул рукой.
– Спасибо, дядька! – Он свернул с дорожки и бросился через газон, пугая бабочек и букашек. Но пробежав шагов пять, Лещинский резко остановился и снова повернулся к озеру.
– Зорро, а как там наши декорации? – прокричал он, сложив руки рупором.
– Вечер! – ответил нген, он вытянул удочку, чтобы заменить наживку. – Завтра вечер! Иди-беги: рыбы боится твой шум, понял?
И он побежал. Пугливые розоанемоны захлопывали благоухающие бутоны и выпускали длинные, похожие на швейные иглы шипы. Голубая листва кустарников как будто приклеивалась к одежде и коже, и в зарослях запросто можно было бы увязнуть, будь они чуть гуще. Кристаллокольчики серебристо звенели, роняя из похожих на драгоценные камни цветов душистую пыльцу.
Лещинский пересек парк наискосок и снова вышел на мощенную брусчаткой дорожку. Очередная живая изгородь символизировала условную границу Санатории. Там, дальше, находился холм со смотровой площадкой на вершине.
Оказавшись за изгородью, Лещинский шумно перевел дух. Он увидел Тарбака и Оксанку. Высокий и худой инопланетянин и девочка с Земли стояли рядышком, облокотившись на мраморные перилла, огораживающие смотровую площадку с трех сторон.
«Заговор!» – угрюмо подумал Лещинский и поспешил на холм.

3

– Друзья мои! – Лещинский развел руки в стороны и пошевелил пальцами, словно хотел потискать обоих. – Сколько можно талдычить, дорогие, к фаго-ферме – ни ногой! – Он остановился, лицо его было пунцовым от жары и гнева. – Засранцы вы! Достали уже! Говоришь-говоришь, а вам что в лоб, что по лбу!
– Уточнение, – пропыхтел Тарбак. – Нет правила, которое запрещало бы кому-либо посещать фаго-ферму. Фаги вызывают у меня восхищение. Я бы изучал их, в Санатории есть оборудование. Это было бы более полезное занятие, чем постановка спектакля по нашим похождениям на других планетах.
– Тарбак, в рыло хочешь? – без обиняков поинтересовался Лещинский.
За инопланетянина вступилась Оксанка.
– В самом деле, дядя Костя! Херувимы не запрещали нам ходить на фаго-ферму!
– Так, Младшая! – Лещинский навел на девочку указательный палец. – Помалкивай, малявка! Херувимы назначили главным меня, а это значит, что я могу устанавливать свои правила!
– Да мы даже не подходили к этой вонючей ферме! – прокричала Оксанка. – Мы просто любовались природой!
Вид со смотровой площадки и в самом деле открывался чарующий. Речная долина Эдема простиралась до горизонта, кривизна которого была отчетливо заметна даже с вершины холма. Красота этих мест не была кричащей и подавляющей, здесь не захватывало дух, как на Воробьевых горах или на скалистом обрыве мыса Фиолент, что возле Севастополя. Речная долина умиротворяла умеренными красками, цветочными запахами и неспешным колыханием растительности в ответ на легкое дыхание ветра. У подножия холма начиналась полоса неглубоких водоемов с чистой проточной водой и поросших кувшинками бледно-сиреневого, бледно-желтого и бледно-розового цветов. Кувшинки были большими и походили, скорее, на параболические антенны, направленные в зенит. Мангровые рощи древовидных папоротников, разбросанные то тут, то здесь, были столь плотны, что напоминали с высоты пухлые пучки петрушки с базара.
Огибая парк Санатории, через речную долину вела дорога, проложенная по насыпи из необработанных глыб. Дорога соприкасалась со строением, окруженным ажурным резным забором. Ворота в этом заборе были всегда приоткрыты. Лещинский благодарил космос за то, что запах долины делал неощутимой вонь обитавших за забором фагов.
– Разорался здесь! – пробурчала Оксанка. – Лучше бы выпить принес.
– Не выпить, а попить, – в тон ей ответил Лещинский. – Следи за языком, малявка.
– А сам ты уже выпил или попил? – помахав ладонью перед носом, поинтересовалась девочка.
Лещинский, онемев от возмущения, открыл и закрыл рот.
– Я здесь временная, – отчеканила Оксанка. – Ты прекрасно знаешь, что когда-нибудь мне придется вернуться. Для меня нет места на Сфере.
– Дополнение: я тоже не уверен, что мой Путь заканчивается на Эдеме, – подхватил нудным голосом Тарбак. – У меня есть миссия, и здесь я задержался только, чтобы набраться сил и знаний. Благо Эдем для того и предназначен.
– Так! Вы оба! – Лещинскому снова пришлось повысить голос. – Никто с Эдема не бежит! Всех заберут на Сферу! Всех! Ты! – он направил палец на Тарбака. – Ты – помощник режиссера! А ты, – палец указал на Оксанку, – ты будешь играть одну из главных ролей!
Оксанка в первое мгновение опешила. На обиженной мордашке сама собой появилась улыбка. Уголки губ ползли вверх, хотя девочка прикладывала все силы, чтобы выглядеть невозмутимой.
– Главная роль? Для меня? Честно?
– Честное пионерское, – хмуро ответил Лещинский.
– Ух ты! Спасибо! Спасибо! – взвизгнула Оксанка, а затем кинулась Лещинскому на шею.
А Тарбак бросил длинный, полный тоски взгляд на фаго-ферму и захлопал жабрами, как делал всегда, когда был чем-то смущен.
…Он нашел Натали в прохладном холле Санатории. Индианка сидела с ногами на кожаном диване, а пухлый низенький птичник, встопорщив сизые перья, расчесывал ее длинные волосы.
– Сегодня гавайская вечеринка у Фишеров, – объявил Лещинский. Он присел рядом с Натали и принялся массировать ей ступню. – Замерзла? – У Натали были холодные ноги.
Натали покачала головой и села так, что Лещинскому пришлось ее отпустить. Птичник недовольно курлыкнул, продолжая орудовать гребешком.
– Пойдем? – Лещинский заглянул Натали в глаза. Прочитав в них скуку и усталость, почувствовал раздражение.
– Ты же знаешь, я не переношу алкогольные оргии, – флегматично ответила индианка. – Каждый раз – одно и то же, словно по утвержденному сценарию. Псевдофилософские беседы. Затем пьяные лобзания. Потом кто-то с кем-то подерется… кто-то кого-то трахнет… кого-то стошнит… кто-то начнет лить слезы и сопли.
– Кстати, а что у нас со сценарием? – машинально спросил Лещинский.
Натали пожала плечами. Птичник уныло присвистнул.
– Ясно. Идей нет, – подытожил Лещинский.
– Мне кажется, я разучилась здесь думать, – нехотя призналась Натали. – Мне как будто вынули мозг и залили вместо него фруктовую тянучку.
– Ты выйдешь за меня замуж?
Лещинский задал этот вопрос не потому, что действительно хотел бы видеть Натали законной супругой, и не потому, что не мыслил жизни без нее – он был далек от этих сантиментов – ему просто хотелось, чтобы ее взгляд ожил и потеплел, а из голоса исчезла липкая, словно паутина, скука. Но результат оказался противоположным.
– Шутка, молодой человек, неуместна, – холодно ответила Натали.
Птичник что-то неразборчиво пробурчал, частя гребешком.
– Почему же шутка? – упрямо насупился Лещинский.
– Ну, во-первых, я тебя старше.
– А здесь все меня старше, кроме Сон-Сар и Оксанки, – отмахнулся Лещинский. – Не аргумент!
Птичник кивнул и прищелкнул клювом.
– Я тебя не понимаю, – Натали поджала губы, – ты хочешь, чтобы на каждой планете у тебя было по жене? Хобби такое? Это было «во-вторых», если что.
Птичник прекратил расчесывать, искоса поглядел на Лещинского.
Кровь ударила бывшему гвардейцу в голову. Во рту и на душе стало горько.
– А вот сейчас ты меня обидела, – процедил он. – И чем же я заслужил такой удар по яйцам?
– Не смотри на меня оленьими глазами, иначе действительно двину, – парировала Натали. – Думаю, если бы я врала тебе, то это могло бы оказаться куда более болезненным ударом.
– В чем твоя проблема?
Натали подняла руку, отстраняя птичника, который снова взялся было за расчесывание.
– Я хочу уйти из Санатории, – сказала она тихим, но твердым голосом. – Хочу отправиться в путешествие по речной долине. Один старый человек как-то сказал, что моя кровь хоть и разбавлена, но в ней все же ощущается дух полноводной Колорадо. И сейчас, когда я в смятении, когда разум затуманен, этот дух, доставшийся от предков, подсказывает, что я должна сделать.
– Нати… – выдохнул Лещинский, он почувствовал себя так, будто ему на шею набросили петлю. Один рывок – и финита.
– Херувимы ничем не ограничивают нашу свободу, – Натали знала, какие доводы может привести Лещинский, поэтому опередила его. – Нет такого закона, который бы предписывал нам находиться в Санатории постоянно. Со мной пойдет Майк, он разделяет мой порыв, и ты… и если бы ты пошел с нами… – Натали осторожно погладила его пальцы. – Я была бы очень рада.
Лещинский улыбнулся. От души немного отлегло.
– Мы пойдем, – пообещал он. – Обязательно пойдем. Но после спектакля.
…Вечером в Купальне собралась почти вся компания.
Жанна, Ли и Старшая встречали гостей и надевали им на шеи леи – венки из цветов, позаимствованных на парковых клумбах. На девушках были бикини и яркие парео, подвязанные на бедрах в виде юбок. Их волосы были распущены и украшены сиреневыми ложноорхидеями.
Сон-Сар нарядилась в саронг сливового цвета, завязав его на груди, а на голову нахлобучила зеленый человеческий парик. Все мужчины, включая Гарреля, Зорро, Олта и Сылта, облачились в гавайские рубахи и шорты. Только Тарбак приперся в своем неизменном черном костюме. Он с обреченным видом наклонился, позволив Старшей набросить на шею венок.
Сквозь купол матово светила Сфера и ее звездная свита. Вокруг бассейна Карл расставил кадки с растениями, по полу разбросал собранные на берегу озера ракушки. Впрочем, после того, как Сон-Сар порезала ступню осколками одной из них, ракушки пришлось смести в дальний угол зала. Зорро принес в Купальню шезлонги и складные стулья, их застелили полотенцами. Стол украсили цветами и светильниками.
Над бассейном мерцали голограммы с пальмами, кафешками и танцами на песке. Горели с полсотни ароматных свечей. Звучала ритмичная музыка.
Карл, который успел основательно принять на грудь до прихода гостей, отплясал вместе с Жанной и Старшей сложный танец, в котором сочетались и традиционные гавайские мотивы, и элементы хип-хопа. Сон-Сар, покачивая в такт перебинтованной ступней, с легкой завистью в пылающих глазах следила за танцующими.
Затем все уселись за стол. Рекой хлынуло виски, ром, игристое вино, интерферентная брага, коктейль «Огни Ареалов», нгенская жгучая шипучка.
– Прохвессор, скажи-ка мне, как философ философу, – обратился Карл к Семенычу, – ну разве мы не в раю?
– Полагаю, мы заслужили право быть здесь, – ответил Семеныч, распиливая ножом куриную грудку, запеченную с сыром и ананасом. – Каждое поглощение фагом я бы приравнял к смерти. Каждое извержение из нутра фага, не за столом будет сказано, – к новому рождению. Мы шли по кругам инопланетного ада, совершая поступки, быть может, не всегда хорошие и правильные, но мы оставались личностями, невзирая на все трудности. Поэтому нам было даровано кармическое вознаграждение. Вы, конечно, можете меня пожурить. Мол, о какой карме ты, старый коммунист, ведешь речь, когда твои ученые степени были получены за работы по материализму и эмпириокритицизму. Но вы не станете мне возражать. Корсиканец был сволочью и в душе людоедом, он получил свое. Нам же воздалось за то, что терпели. От каждого – по способностям, каждому – по заслугам. Не знаю, как вы, но я противоречий здесь не вижу, все соответствует материалистической парадигме…
Позднее настало время горячих признаний.
– Друзья мои! – Семеныч обнял Сон-Сар и Гарреля. – Как же я благодарен фагам! Если бы не они – я бы никогда не познакомился с такими замечательными людьми и нелюдьми! Я так счастлив быть с вами! Вы теперь – моя семья. Моя настоящая семья!
– И мы тебя любим, старичелло, – Карл похлопал профессора по плечу. – Слушай, а можно я поцелую тебя в лысину?
– Можно! – обрадовался Семеныч и наклонил голову.
К Тарбаку, сидящему чуть в стороне от остальных, подошел, пошатываясь, грог-адмирал Сылт.
– Послушай, кыри, – начал он. – Собственно, я ничего против твоего народа не имею. Но я хочу, чтобы ты знал – я ни о чем не сожалею. Понял? – Он заглянул Тарбаку в глаза. – Ни о чем. На войне все средства хороши, в межпланетной – тем более. Мы обязаны были сократить численность населения вашей планеты до контролируемого нашими силами количества. Это – стратегия, понял? Чистая математика, никаких соплей, никакой злобы.
– Вы погубили столько мирных эдрако во имя империи, которой было не суждено пережить наш век, – уныло прохлюпал Тарбак. – Отмщение пришло, и вообще – от тебя брагой воняет.
Сылт молча схватил Отшельника за горло. Подоспел Олт, он оттянул бывшего командира от Тарбака.
– Не тронь его! Не нужно!
Грог-адмирал осатанел.
– Что? Мальчишка! Как стоишь перед командиром? Ты мне ответишь за бунт на Сырой планете! – Он схватил стул и попытался ударить им Олта, но потерял равновесие и под всеобщий хохот упал в бассейн, свалив туда же пару кадок с карликовыми пальмами.
Лещинский, на голове которого теперь сидел зеленый парик Сон-Сар, пригласил Старшую на медленный танец. Но почему-то они оказались в примыкающей к Купальне раздевалке. Лещинский впился в губы Старшей своими губами, одновременно освобождая ее груди из-под чашечек бюстгальтера. А затем опустил руку под парео, нащупал тонкие, как струна, стринги и нетерпеливо рванул их по влажным от пота бедрам вниз.
Купальня постепенно пустела. Карл, ревя, словно бык, опорожнял желудок в замусоренный объедками бассейн.
Жанна ходила вокруг Карла кругами, она рыдала и проклинала херувимов.
Зорро спал за столом, пристроив голову в салат из морепродуктов. Профессор храпел в шезлонге.

4

– Вчера мне приснилось следующее визуальное решение, – Гаррель открыл блокнот и принялся черкать в нем авторучкой. – Вот сцена. Вот здесь у нас декорации, так? А сразу за ними я предлагаю разместить гипсовое лицо Корсиканца пятиметровой высоты. Но не просто так разместить, а натянуть на него ткань, чтобы на протяжении всего спектакля казалось, будто он пытается прорваться сквозь некую преграду на сцену и дальше – в зал. По-моему, будет бомба.
Они сидели за столом на сцене актового зала Санатории. Лещинский, Гаррель и Семеныч – с блокнотами и авторучками, сосредоточены и деловиты. Несколько не к месту смотрелись три высоких бокала: два – с пивом, один – с хлебной закваской. Оксанка, сбиваясь, наигрывала на фортепьяно «Во саду ли, в огороде». Тарбак дремал в первом ряду скудно освещенного зрительного зала.
– Не знаю, не знаю, – важно проговорил Лещинский. – Образ, конечно, сильный. Но я его пока не вижу. Не перегрузит ли он нам постановку?
– Сомневаешься? – Глаза Гарреля полыхнули. – Нет проблем. Давай сделаем и посмотрим. Не сработает – уберем.
– Сделать пятиметровую гипсовую физиономию… Причем лик должен быть узнаваемым, несмотря на ткань… – Семеныч потер подбородок. – Хм… как-то трудоемко, вы не считаете, коллеги?
Гаррель развел руками.
– Нас не ограничивают ни во времени, ни в ресурсах. Если делать – так делать. От души, чтобы херувимчики потухли от эстетического экстаза.
– Хорошо, браза, – Лещинский сделал пометку. – Я зафиксировал. Давай сделаем, поскольку возникло такое предложение. Не понравится – сломаем к херам, здесь все от нас зависит.
Гаррель тоже сделал пометку, а затем отсалютовал бокалом с закваской.
– Так, коллеги, – Лещинский перелистнул пару страниц. – Натали до сих пор нет, ждать, наверное, больше не будем… посему предлагаю вернуться к основной повестке дня.
– Возражений нет, – одобрил Семеныч. – Что у нас первым пунктом?
– «Фаги – их природа и роль в нашей истории», – прочитал, хмурясь, Лещинский. – Сложный вопрос, но, прошу обратить внимание: не имея четкий и обоснованный ответ, мы не сможем выстроить убедительный сюжет.
– М-да, – Семеныч отхлебнул пива. – Сколько уже копий было сломано…
Лещинский повернулся к профессору.
– Посему, Аркадий Семенович, сразу хочу спросить – читали ли вы роман Стивена Кинга «Лангольеры»?
– Христос с вами, Костя, – поморщился Семеныч. – Какой еще Стивен Кинг!
– А ты, Гаррель… – начал было Лещинский, но, рассмеявшись, хлопнул себя по лбу. – Ты представляешь? Чуть не спросил – читал ли ты Кинга! Давно и упорно считаю тебя матерым человечищем, браза!
Гаррель заухал.
– Спасибо! Если, конечно, это комплимент.
– Так вот, коллеги, – начал, смочив горло, Лещинский. – Я, конечно, дословно не помню, но лангольеры Кинга – это зубастые хранители вечности, которые пожирают погрузившийся в прошлое мир. – Лещинский посмотрел по очереди на Семеныча и Гарреля, ему было ясно, что друзья ничего не поняли. – Ну, прошлого не существует, потому что его слопали. Уничтожили одним из самых эффективных способов. Версия такая: наши фаги могут быть чем-то подобным. Допустим, они жрут пространство и время, ну и нас заодно, если мы оказываемся рядом. Паразиты на теле Вселенной в глобальном смысле. Ее вши или глисты. Просто и понятно.
Семеныч мотнул головой.
– Нет, Костя. Ваша версия, конечно, имеет право на жизнь, присутствует в ней приятная натуралистичная простота, но я не согласен. Цирюльник Оккам в нашей ситуации вряд ли будет полезен. Я считаю, что функция фагов сложнее.
– Вам слово, профессор, – Лещинский приготовился записывать, но тут в зал вошла Старшая. На ней было легчайшее платье, шлепанцы звонко отсчитывали каждый ее шаг. Старшая уселась на второй ряд недалеко от Тарбака и забросила ноги на спинку кресла первого ряда. В ее руках появился блокнот и ручка.
– Лиза, ты видела Натали? – поинтересовался Лещинский.
– А должна была? – парировала томным голосом Старшая.
Лещинский улыбнулся и поправил свой блокнот.
– У нас ведь запланировано собрание худсовета, я всех оповестил, и она обещала прийти.
– А-а, – протянула Старшая, почесывая гладко выбритую щиколотку. – Ввел по блату в худсовет своего человека, а он тебя хронически подставляет. Обидно, наверное.
– Ладно, – нахмурился Лещинский. – Продолжим, коллеги.
Профессор сделал большой глоток пива, промокнул надушенным носовым платком губы, прочистил горло.
– Я предлагаю вернуться к стандартной теории фагов, основные положения которой были разработаны под Чертовым Коромыслом. В ней Вселенная условно рассматривается как единый живой организм, а фагам отведена роль клеток иммунной системы. К сожалению, мироздание воспринимает цивилизации, достигшие определенного уровня развития, как инфекцию, и стремится всячески их изничтожить. То есть фаги – это слепое орудие слепой же Вселенной, направленное против нас – возомнивших о себе паразитов и нахлебников.
Лещинский отхлебнул из бокала, вытер рот тыльной стороной ладони и покачал головой.
– Ладно, коллега. Допустим, Вселенная решила нас уничтожить, словно инфекцию. Но ведь это можно сделать более эффективным способом: взрыв сверхновой – нет цивилизации, одно столкновение планеты с астероидом или кометой – и все умерли. Но зачем-то появляются фаги, которые переносят людей и нелюдей на другие планеты. Они действуют, словно испорченная транспортная система. О, кстати! Испорченная транспортная система – хороший вариант, запишу его, пожалуй!
Все молча отхлебнули из бокалов. Тарбак проснулся и захлопал жабрами. Лещинский навел на него указательный палец.
– Не делай так! Этот звук меня раздражает!
– Слушай, почему ты постоянно его терроризируешь? – поинтересовалась вдруг Старшая. Убедившись, что все смотрят на нее, передразнила: – Тарбак, запрещаю тебе делать то! Запрещаю это! Тарбак, туда не ходи! Кто сегодня у нас присматривает за Тарбаком? Куда опять запропастился этот лысый дегенерат?
Лещинский криво усмехнулся.
– Быть может, Тарбак мне особенно дорог. И я не хочу, чтобы с ним произошло что-то очень плохое.
– Где с ним может произойти что-то плохое? На Эдеме, что ли? – Старшая рассмеялась.
Лещинский молча опустил взгляд. Тарбак не удержался и снова хлопнул жабрами.
– Дедовщина какая-то, по-моему, – продолжила возмущаться Старшая. – Или объясни, за что ты его невзлюбил, или прекрати! Я в курсе, что ты – гвардеец, но здесь тебе не казарма! И Отшельник – один из нас! Такой же, как и все. Сам, к тому же, назначил его помощником режиссера.
– Ладно-ладно! – Лещинский поднял руки. – Тарбак, прости! Лиза, ты довольна?
Старшая послала Лещинскому воздушный поцелуй.
– Гаррель, – обратился к другу Лещинский, – а что знало духовенство твоего мира о фагах?
Арсианец посерьезнел, огонь в его глазах притух.
– Мы верили, что зло пришло в Сферы, – проговорил он негромко. – И что ключ, которым оно пользуется, – это богомерзкие науки…
Семеныч откинулся на спинку стула и указал на Гарреля кистью, мол, я же говорил.
– Настоятель нас учил, что зло безлико, безымянно и всепоглощающе, – продолжил Гаррель. – Что оно – вроде болезни. Вроде рака. Оно разрушает Вселенную.
– Так уж прямо всю Вселенную… – усомнилась Старшая.
– Мы не знаем, – виновато сказал Семеныч. – Может, всю. Может, не всю. Науке это неизвестно! – Он улыбнулся и припал к бокалу.
– Спасибо, браза, – Лещинский промочил горло и перевел взгляд на Тарбака. – А что скажет наш демон зла? Наш фагопоклонник? Что мы упустили? Чего еще не знаем об этой мерзости?
Тарбак покачал головой.
– Сожаление: вы не знаете почти ничего.
– Так просвети нас! – потребовал Лещинский. – Кто из вас воин света, а кто воин тьмы? Ты или Гаррель?
Тарбак булькнул и втянул голову в плечи.
– Проводники пришли в наш мир из мира иного, – сказал он без особой охоты. – Проводники реагируют на техногенные излучения, жрецы Арсианы учили правильно. Но Проводники – это не смерть и разрушение. Они были даны нам, чтобы предотвратить опасность. Когда нас завоевали центури, на Земле-под-Аркой родилась религия, имя которой – Путь. Наблюдатели путешествуют с планеты на планету, приобщая их обитателей к Пути. Делается это для того, чтобы никогда больше не возникла империя, подобная центурийской. Чтобы ничьи войска не жгли чужие планеты, чтобы слабые не боялись. Утверждение: вот что такое Путь и что такое Проводники.
– Сколько гуманоидов, столько и мнений, – невпопад бросил профессор.
Лещинский вздохнул:
– Верх ханжества и цинизма, коллеги… Мне противно это слушать. Тарбак, ты, стало быть, перемещаешься на другую планету, чтобы приманить туда фагов?
– Я растворился в Пути, – смиренно произнес Тарбак. – Я никого не приманиваю. Утверждение: я слежу, чтобы Путь не прервался.
– Да уж, – Лещинский снова смочил горло. – Представляю, какой облом тебя постиг на Эдеме. Верно?
Тарбак не ответил.
– Скажи мне тогда еще вот что, – Лещинский поболтал бокалом, и остатки пива едва не выплеснулись на открытый блокнот. – Какова вероятность, что Путь приведет тебя обратно на планету, которую мы называем Чертовым Коромыслом, а ты – Земля-под-Аркой?
– Сомнение: что ж, возможно. Но шанс очень мал, – Тарбак подумал и уточнил: – Один – к общему количеству обитаемых планет. Не думаю, что я когда-нибудь увижу Арку и двойное затмение.
– Тарбак, похоже, верит в то, что говорит, – сказал Гаррель. – Но это не совсем так. Во всяком случае, в храме Шу-Арреля Безрадостного утверждали, что братья время от времени возвращаются на Арсиану. Свидетельства вернувшихся составляют важную часть программы обучения. Так что вернуться возможно. Хотя, конечно, все это – рулетка.
Лещинский опустил голову, потер виски, затем взъерошил волосы. Он чувствовал, как капли пота скатываются, щекоча, по шее и спине.
– Костик, что случилось? – участливо поинтересовался профессор. – Вам нездоровится?
– Нет, Аркадий Семенович, со мной все в порядке, – ответил Лещинский сквозь зубы. – Пиво нагрелось и выдохлось. Но, пожалуй, теперь я вижу финал нашей космической оперы.
– Да-да? – Семеныч подтянул к себе блокнот и взялся за авторучку.
Лещинский посмотрел на профессора, на Гарреля и на Тарбака, бросил взгляд на хмурую Старшую, затем, неспешно дирижируя указательным пальцем, проговорил:
– В конце появляется Тарбак. Оказывается, он все время наблюдал за Колонией, не вмешиваясь в ее жизнь. Тарбак активирует систему орбитальных мазеров, поскольку знает, что их излучение привлечет внимание фагов. Чтобы как можно больше обитателей Колонии были проглочены этими тварями, Тарбак направляет мазеры на центр поселения.
– А дальше? – В глазах Семеныча читалось удивление.
– Дальше, – Лещинский поднял руки, – занавес! – и плавно опустил руки на стол.
Тарбак хлопнул жабрами. Старшая положила руки на спинку кресла первого ряда и по-детски пристроила на них голову.
Профессор прокашлялся и спросил вкрадчивым голосом:
– Константин, а вам не кажется, что это будет неоправданно жестокий финал?
Лещинский пожал плечами:
– Жестоко? Спросите у него, – кивок в сторону Тарбака. – Давайте будем честными. Я вас прошу, коллеги. Пусть каждый сыграет свою роль, и круг замкнется.
Повисла тишина. Неизвестно, сколько бы длилось молчание, если бы Оксанка, о которой все уже забыли, не потребовала:
– Я хочу репетировать.
И тогда Гаррель торопливо поинтересовался:
– Так что же мы решили насчет фагов?
– У меня пиво закончилось, – бросил в ответ Лещинский.
– И у меня, – поглаживая брюшко, подхватил профессор.
Лещинский посмотрел в зал.
– Тарбак, будь любезен, принеси две кружки светлого и кружку хлебной.
Тарбак без разговоров встал и пошаркал к выходу. Старшая укоризненно поглядела на Лещинского, а тот уже повернулся к девочке:
– Младшая, валяй – выходи на середину сцены.
Оксанка спрыгнула с табурета и влезла на сцену. В свете ламп она растерялась, принялась оглядываться, щурясь.
– То, что нужно, – мрачно одобрил Лещинский. – Твоя реплика: «Останови это, Тарбак! Хватит!» Кричать нужно со слезой в голосе, потому что вокруг тебя бушует пламя, рушатся дома и умирают родные тебе люди. Давай, Младшая! Кричи так, понимая, что это лысое чучело – чудовище и фанатик, которому плевать на твои слезы, и что он тебя не услышит. «Останови это, Тарбак! Хватит!» Кричи, как в последний раз, потому что это и есть – твой последний крик.
Оксанка прижала к лицу кулаки и вдруг расплакалась.
– Придууурок… – протянула, глядя в потолок, Старшая.

5

Майк Дремлющий Ветер вертел в руках деревянный обруч, на который была натянута паутина из суровых ниток. В паутине имелось отверстие, и сквозь него Майк бросал взгляд то на Сферу в ночном небе, то на фосфоресцирующие соцветия мухоловок, то на крыльцо Санатории, на которое вышли выкурить по трубке Лещинский и Семеныч.
– Смотрите, что я написал, – Лещинский закусил мундштук уголком рта, раскрыл блокнот: – «Фаг – внешне похож на сочащийся обрубок дождевого червя. Кожистая мембрана натянута до прозрачности. Плоть из желатина. Пульсируют внутренние органы. Видно, как трепещут артерии, по которым течет черная кровь». Далее, – Лещинский стал загибать пальцы, а Семеныч – угукать и кивать: – «Фаг – пришел из ниоткуда. Забрал в никуда. Движимый вечным голодом…» Так ведь? «Необоримый. Лишенный сочувствия и страха». Все верно?
– Да-да, – Семеныч выдохнул облако дыма. – Никаких противоречий, коллега, я не вижу.
– Дальше: «Слепое, глухое, бездумное», да? «Фактически – пасть, которая выворачивается, выворачивается, выворачивается». Ну, вы в курсе, верно?
– Безусловно, все верно, – согласился профессор.
– Вот так, – Лещинский сунул блокнот в задний карман брюк. После он попыхтел трубкой и заметил на фоне светящихся мухоловок силуэт. – Кто там? Майк? Идем к нам! Раскурим трубку мира!
Индеец приблизился. По его простоватому лицу было видно, что компании членов худсовета он предпочел бы мерцание мухоловок и одиночество. Неловкие вопросы не заставили себя ждать.
– Майк, а почему вы не участвуете в спектакле? – нахмурил брови Семеныч. – Все участвуют, а вы не участвуете.
Дремлющий Ветер пожал плечами.
– В самом деле, Майк, – Лещинский принялся набивать табаком запасную трубку. – Вот сегодня на худсовете мы обсуждали природу фагов. Любопытная вышла дискуссия. Жаль, что ты взял самоотвод, ведь условие херувимов касаются каждого, кто живет в Санатории. Хочешь, я прочитаю тебе то, что написал о фагах?
Майк покачал головой.
Лещинский передал индейцу трубку. Чиркнул водоветроустойчивой спичкой, помогая ему прикурить. Трубки были сделаны руками Семеныча: нарочито грубоватая, мастеровитая работа.
– Жаль, молодой человек, искренне жаль, – приговаривал профессор, раскачиваясь с мыска на каблук. – Наверняка североамериканские индейцы имеют самобытный взгляд на все те вещи, что случились с нами. И было бы крайне интересно узнать ваше, так сказать, видение проблемы.
– Спросите Натали, – буркнул Майк, не выпуская из зубов мундштук.
– Хотели бы, но вот незадача – Натали не пришла, – пожаловался Лещинский. – Этот ловец снов у тебя? Сам сделал? Для чего он тебе здесь?
Майк вздохнул, затем выпустил сквозь нитяную паутину дым.
– По поверьям, добрые мысли проходят через отверстие в центре к человеку, а злые – запутываются в паутине, – пробубнил индеец.
Профессор встрепенулся.
– Я ведь излагал нечто подобное! – Он взмахнул трубкой. – Мы все оказались на Эдеме, поскольку были достойны рая! Мы проскользнули через отверстие, а кто-то остался в паутине.
Лещинский с сомнением посмотрел на индейскую деревяшку. Бывшего гвардейца, а ныне – главного режиссера и сценариста – до сих пор терзали угрызения совести из-за того, что в конце худсовета дал волю нервам и напугал Младшую. Темный осадок, которому он позволил подняться из глубин души, все еще туманил ему взгляд. Свои истинные чувства приходилось скрывать за излишней суетливостью и административным восторгом.
– Хотел бы я, чтобы было по-вашему, Аркадий Семенович, – сказал он. – Но боюсь, что Эдем – это все еще паутина.
– Что вы такое говорите, Костя! – округлил глаза Семеныч. – Вы полагаете, что испытания не закончились?
– Счастливчики, которые проскользнут через отверстие ловца снов, окажутся на Сфере, – высказался Лещинский.
Все трое уставились на неровный шар, тлеющий в ночи отраженным светом. Попыхтели трубками, выпустили по облаку дыма. Сфера висела над верхушками деревьев аллеи: объемная, с четко просматривающимся рельефом. Лещинскому показалось, что с прошлой ночи Сфера разрослась и обзавелась новыми структурами. Херувимы времени не теряли – строили не покладая рук ковчег, который приютит людей и арсианцев, нгенов и птичников, эдрако и центури, рептилоидов и гигантских насекомых-телепатов.
– С трудом верится, что мы проживем остаток жизни, не боясь фагов, – проговорил Семеныч. – Разумные расы получат новый шанс выжить. Пусть не здесь, но где-то далеко. Быть может, даже возродить цивилизацию.
Лещинский постучал кончиком мундштука по передним зубам. Да, херувимы обещали, много обещали, причем обещали то, что ему и его друзьям так было нужно. И Санатория, и весь Эдем вместе со Сферой в небесах доказывали, что за словами херувимов стоит умопомрачительная техническая мощь и созидательный порыв. Он не сомневался, что херувимы выполнят свою часть соглашения, само собой – после того как «курортники» сделают, о чем их попросили.
– Все так, Семеныч, все так. Пожалуй, поползу спать. Сегодня мы ударно потрудились.
– Да-да, – потирая брюшко, согласился профессор. – А сколько еще предстоит сделать!
– Майк, ты, в общем, присоединяйся к нам, – обратился к индейцу Лещинский. – Дело, конечно, добровольное, но каждый человек на счету, и ты наверняка пригодишься.
Дремлющий Ветер не ответил. Просто качнул головой, и понимай его, как хочешь.
Когда Лещинский уже повернулся, индеец поймал его за запястье и вложил в ладонь ловец сновидений.
– Тебе пригодится больше, – сказал он глухо.
– Ну, спасибо, – ответил сбитый с толку Лещинский.
…В его апартаментах хозяйничала Натали: поливала из хрустальной лейки цветы в горшках и поправляла газовые занавески на открытых окнах.
– Привет, – бросила она, услышав шорох открывающейся дверной мембраны, и снова повернулась к окну.
– Наташка… Ну слава богу! – Лещинский подошел к ней быстрым шагом, обнял сзади, нашел губами шею.
– Чего ты? – удивилась Натали. – Не кусай за шею, ты не гамацу.
Лещинский отпрянул. А когда Натали повернулась к нему, снова прижал к себе и принялся осыпать быстрыми, легкими поцелуями ее пахнущее фиалками лицо.
– Да что с тобой стряслось? Ты так весь крем с меня съешь, – Натали предприняла попытку отстраниться.
– Я соскучился, – признался Лещинский. – Я сейчас говорил с ребятами, и вдруг отчетливо понял, что Эдем – это может быть еще не конец. Наташка, существует вероятность, что мы не вырвемся из этого заколдованного круга, – он посмотрел на ловец снов в своей руке. – Беда в том, что я встречался с Тарбаком до Эдема, а он со мной – нет.
Натали рассеянно улыбнулась.
– Ты вроде не индеец, чтобы говорить намеками.
Лещинский взял ее за плечи.
– Все просто. Я скажу тебе то, что еще не говорил никому, даже Гаррелю: Тарбак, несмотря на мои старания, все же сбежит с Эдема. Он окажется на своей планете; мы сегодня обсуждали возможность такого возвращения, – шанс мал, но он есть. И Тарбак им воспользуется. Вернувшись домой, он уничтожит наше поселение… выжжет его орбитальными мазерами, чтобы приманить фагов… Все время, пока мы живем в Санатории, я отчаянно стараюсь это предотвратить. Но я не знаю, Наташка, что делать: если я помешаю его побегу, то прошлое изменится, и я не покину мир под Чертовым Коромыслом. Но, поскольку я здесь, значит, Тарбак все же добьется своего: он сбежит и разрушит Колонию. Погибнут сотни! Я запутался, как быть? Убить Тарбака? – Он сжал кулаки, и обруч ловца снов затрещал. – Я уже сделал это однажды. Не хочу еще раз, очень не хочу.
Натали задумалась. Прошлась, сложив на груди руки, мимо окна туда-сюда. Прохладный ветерок трепал ей волосы.
– Если есть шанс вернуться на Землю… – проговорила она. – Давай рискнем… Давай рискнем, Костя! Быть может, мы действительно следуем по кругу, и после Эдема каждый сможет вернуться в начало пути.
Лещинский вздохнул. Начиная этот разговор, он имел в виду совершенно иное.
– А если нет, Наташа? Если нас снова забросит в адский ад? На что ты надеешься! Ты знаешь, что мне пришлось пережить за планету до Эдема? Кем мне пришлось быть?
– Всем крепко досталось, – упрямо поджала губы Натали. – И ты – не исключение. Не раскисай, я это не люблю.
Лещинский спорить не стал. Он и так уже корил себя за то, что сболтнул лишнего, желая выговориться.
Натали протянула ему руку.
– Что тут у нас… Майк подарил?
Индейская деревяшка легла на ладонь женщины. Натали присела на край кровати, тронула пальцем нитяную паутину, словно желая убедиться в прочности плетения.
– Старый вождь говорил, что ловцы сновидений нас научила делать бабушка-паучиха Асабикаши.
Бывший гвардеец присел рядом, обнял Натали за плечи.
– М-м, – протянул он. – Для чего же нужен этот артефакт?
– Это такая несложная магия, – пояснила Натали. – Людей стало слишком много, и они разбрелись по всей Земле…
– И не только по Земле, – вставил Лещинский.
– Да, теперь не только по Земле, – согласилась Натали. – И бабушка-паучиха больше не может охранять сон каждого человека, она просто перестала справляться. Поэтому Асабикаши научила нас делать ловцы сновидений.
– В которых запутываются плохие мысли, а добрые проходят через отверстие в середине, – договорил Лещинский. – Как всегда, окно возможностей для добрых мыслей слишком узко. Что же мне делать с Тарбаком? Посадить его на цепь?
– Не пытайся все держать под контролем, – сказала Натали. – Плюнь на Тарбака и отправляйся со мной по речной долине!
– Пожалуй, отправлюсь с тобой по долине… – Лещинский сграбастал Натали за плечи и опрокинул на спину. – По долине неземных наслаждений!
Натали сначала ойкнула, а потом заерзала по прохладной простыне, устраиваясь удобней.
– Ну-ну, так уж и неземных? – промурлыкала она, выгибаясь дугой, чтобы Лещинскому было удобнее стащить с нее шорты.
Дыхание стало горячим и прерывистым, и Лещинскому стоило больших усилий, чтобы проговорить:
– На худсовете мы решили, что фаги – воплощение слепых сил природы. Когда люди, арсианцы или кто-то еще, начинают мнить себя всемогущими, приходят фаги и восстанавливают равновесие.
– Угу, – Натали закрыла глаза и запрокинула голову. – Против природы не попрешь.
…Лещинский проснулся от ощущения, что на него смотрят. Натали тихонько посапывала рядом, значит, утро еще не наступило.
Он открыл глаза и увидел на фоне раскрытого окна, деликатно подсвеченного предрассветным лиловым светом, силуэт инопланетянина.
Тарбак устроился, сгорбившись, на подоконнике, кончики пальцев его длинных рук почти касались пола. Лещинский рывком сел.
– Чего тебе? – сиплым со сна голосом спросил он.
Глаза Тарбака замерцали, жаберные щели затрепетали, рождая обиженный всхлип.
– Оксана… ушла… – выдавил инопланетянин. – Я не смог… отговорить…

6

Она оставила записку на форзаце комикса «Скуби-Ду на балу». Авторучка не хотела писать на глянцевой бумаге, буквы были скорее нацарапаны. Оксанка явно нервничала и торопилась.
«Дядя Костя! Я прямо вижу, как ты стоишь и дуешься. Не стоит волноваться, побереги нервы! Я сделала, что было нужно, ты знаешь это, так что прости. Когда я выбралась на сцену, а ты сказал, чтобы я кричала, я подумала о маме, папе и брате. Я вообще часто о них думаю. И ты еще говорил, что каждый должен сыграть свою роль, чтобы круг замкнулся. Тогда я решила продолжить Путь. Я ничего не боюсь, потому что скоро снова увижу тебя, Сон-Сар и Гарреля. Я верю, что когда-нибудь смогу вернуться домой. И ты тоже сможешь вернуться. До встречи на Пыльной планете!»
– Допрыгались, – буркнул Лещинский; глаза его были темны от гнева. Тарбак, Семеныч и Гаррель стояли перед ним, как провинившиеся мальчишки. – Допрыгались! – И он одним движением сгреб и сбросил на пол все бутылки и стаканы, что громоздились на барной стойке Тарбака.
– Она не могла уйти далеко, – сказал, глядя на груду битого стекла, Гаррель.
– Да ладно! Здоровый, полный сил подросток! Она уже у ворот фаго-фермы! – Лещинский подошел к окну, уставился на серебрящееся озеро. – Говорил же вам: всех заберут на Сферу. Будем в безопасности. Никакого голода, никаких невзгод! Нет, вам неймется. Нет, вам скучно! Нет, подавай вам на жопу приключений!
Профессор развел руками, мол, не виноват. Гаррель упер кулаки в бока.
– Уточнение: Оксана ушла не потому… – забубнил было Тарбак.
– Заткнись! – Лещинский повернулся к нему. – Если хочешь знать, все это – на твоей совести! Ты, гребаный фанатик, во всем виноват! Само твое существование – угроза жизни для сотен ни в чем не повинных людей и нелюдей!
Гаррель шагнул вперед.
– Я – в Машинариум. Возьму квадроцикл и через десять минут буду возле фаго-фермы.
Лещинский кивнул.
– Давай! Я побегу на своих двух, а ты подберешь меня по дороге. Захвати противогазы, чтобы можно было бы хоть как-то защититься от смрада фагов.
Оттолкнув с дороги Семеныча и Тарбака, они бросились наружу.
Лещинский бежал и думал о том, что два дня назад он уже мчал тем же путем – через газоны и клумбы, но тогда сердце не сжимали тиски четкого осознания, что необратимое уже случилось. Тогда сияло солнце, суля жаркий день, полный лени, дуракаваляния и плотских утех.
Оксанка приняла решение за час до рассвета. Бессонная ночь достигла кульминации. То, что она говорила себе, обернулось нестерпимой болью, побороть которую можно было, лишь немедленно что-то предприняв. Невзирая на фатальность шага, на последствия, которые могут причинить не меньшую боль тем, кто живет рядом с ней в Санатории.
Час до рассвета – излюбленное время самоубийц.
Раздался гул электродвигателя. Гаррель не стал гнать квадроцикл через лабиринт парковых дорожек, а направил его напрямик. К широким колесам машины прилип слой жирной земли и обрывки стеблей.
Лещинский запрыгнул на заднюю раму, вцепился в спинку водительского кресла.
– Противогаз только один – для человека! – выпалил Гаррель. – Для арсов нет комплекта.
– Я сам пойду за ворота, только подбрось меня поближе, – Лещинский хлопнул ладонью по спинке. – Гони, браза!
И они погнали. По мощенной брусчаткой дорожке, за последнюю живую изгородь. Мимо холма со смотровой площадкой на вершине, вокруг которой все еще светили фонари. По асфальтовому шоссе, растянувшемуся черной змеей по насыпи до фаго-фермы и дальше. Оксанки нигде видно не было, быстроногая засранка успела отмахать пару километров, разделяющие Санаторию и огороженную высоким забором клоаку Эдема.
Первые янтарные лучи солнца бликовали на воде, просыпались кувшинки. Их сладкий запах становился сильнее с каждой секундой. Сферу за ночь выдуло в одну сторону, теперь она напоминала грушу. Узкая сторона указывала, как стрелка компаса, на фаго-ферму, ворота которой, как всегда, были приоткрыты.
– Глуши! – прокричал Лещинский в острое ухо Гарреля.
Спрыгнув, он вытянул из брезентовой сумки противогаз. Напялил воняющую резиной маску, уставился на мир через круглые очки, которые почти сразу затянуло туманной поволокой. Затем показал Гаррелю поднятый вверх большой палец и пошел к воротам. Легкие нехотя принимали насыщенную химией газовую смесь. Шумела, точно прибой, в ушах кровь.
У ворот Лещинский обернулся: Гаррель отъехал на полкилометра назад и теперь нервно прохаживался, пиная колеса машины. Кто-то поднялся на смотровую площадку. Наверное, Натали и Семеныч. Хотя, с расстояния, да еще через запотевшие стеклышки, он бы не отличил Натали от Тарбака.
Лещинский протиснулся между створками ворот.
Влажно блестящие сети – то ли кишки, то ли переплетения сухожилий – затянули забор с внутренней стороны, словно чудовищные плющи. Их перистальтическая пульсация участилась, едва Лещинский ступил во двор. Фаги разных размеров – Лещинский не мог понять, сколько их было всего: пять? шесть? – теснились в круглом бассейне. Вытягивались, слепо шарили по мощенному плиткой полу и снова опадали червеобразные отростки, разверзались тошнотворные, истекающие слизью пасти.
Лещинскому показалось, что сквозь полупрозрачную мембрану ближайшего фага просматривается силуэт проглоченной девочки. Само собой, он мог ошибаться из-за проклятых очков, но снять маску сейчас – означало распрощаться с Натали, спектаклем и Сферой. Лещинский двинулся вокруг бассейна, стараясь держаться от тварей на безопасном расстоянии. По протянутым через двор склизким трубкам, по живым пленкам, испещренным капиллярами. По мере того, как его отпускал пыл погони, становилось ясно, что он опоздал. Оксанку было уже не вернуть. Когда-нибудь они встретятся на Чистилище, но она и полусловом не обмолвится ни об Эдеме, ни о херувимах, храня тайну его, Лещинского, личного будущего. Их встреча будет недолгой и немногословной; сможет ли девочка выбраться с Пыльной планеты и окажется ли когда-нибудь на Земле… Лещинскому отчаянно хотелось верить, что Оксанка рано или поздно найдет свою семью. Но в то же время он понимал, что космос слишком велик и безграничен, чтобы у этой сказки был счастливый конец.
Нужно было возвращаться не солоно хлебавши, Гаррель ждал в опасной близости от фаго-фермы.
Блик света лег на сочащиеся бока фагов. Лещинский обернулся и увидел выходящего из бытовки Херувима: в руках у него была швабра и ведро с водой.
– Как спектакль, Константин? – поинтересовался Херувим, вылавливая из ведра мокрую тряпку.
– Готовимся. Провел вчера собрание худсовета, – маска глушила и искажала голос, но Лещинский почему-то был уверен, что Херувим его отчетливо слышит.
– Похвально. – Херувим намотал тряпку на швабру. – А что со сценарием?
– Я обратился за помощью к Лизе, как вы и советовали, вместе мы проработали первый акт.
Херувим начал мыть плитку. Тряпка елозила по засохшим потекам слизи.
– Рад, что дело сдвинулось с мертвой точки, – проворчал он. – Вы разобрались с фагами?
– Не совсем, – признался Лещинский. – Но в сценарии мы назовем их проявлением сил природы, блюдущих равновесие во Вселенной.
Херувим остановился, почесал сияющий подбородок ручкой швабры.
– Концепция слишком размыта, – покритиковал он, – с тем же успехом вы могли все списать на волю божью.
– Но ведь это – не воля божья? – уточнил на всякий случай Лещинский.
– Нет, конечно, – фыркнул Херувим.
– И мне нужна Оксанка, она исполняет одну из главных ролей.
– Девочка уже далеко. – Херувим продолжил орудовать шваброй.
– Вы можете ее вернуть?
– Нет, свободные места на Сфере практически закончились. Вам придется поторопиться. Фаги голодны, их все труднее сдерживать.
– Но ее роль…
– Готовьтесь. А роли мы распределим сами.
– Ну, хорошо, – Лещинский кивнул. – Мы поторопимся. Карлу, кстати, нужны скобы для степлера.
– Поищите в столе в Канцелярии.
…Полуденное солнце палило в витражные окна Ресторации.
Лещинский дремал за столом, на котором стояла тарелка с недоеденным вермишелевым супом и пустая пивная кружка. На столе и на полу валялись смятые, а потом разглаженные листы с наметками мизансцен и диалогов. Он собирался поработать, чтобы хоть немного отвлечься, но мысль не шла. Как там говорила Натали: вынули мозг и залили фруктовую тянучку? Ну, Натали – девочка, у нее, может, и фруктовая тянучка. Ему же досталась холодная, ядовитая ртуть.
– Просьба: хочу поговорить.
Лещинский перестал клевать носом, поднял взгляд на Тарбака. Инопланетянин появился беззвучно, а может, Лещинский действительно проспал.
– Садись.
Тарбак выдвинул стул и пристроил на него зад.
– Если ты по поводу Младшей, то разговаривать нам не о чем, – процедил Лещинский.
– Утверждение: ты знаешь о чем-то, что не знают остальные, – сказал тихо Тарбак.
Лещинский заглянул в пустую кружку. Идти к камере за новой порцией было лень.
– Предложение: обменяемся информацией, сообщение: мне также известно то, что не знают другие.
– Ну да, ну да, – Лещинский с прищуром поглядел на инопланетянина. – Есть такие вещи, о которых лысым знать не положено.
Тарбак склонил голову, какое-то время он молчал. Лещинский почувствовал скуку, он даже притянул поближе клочок бумаги со списком действующих лиц и вычеркнул из него Оксанку.
– Предположение… – неуверенно произнес Тарбак. – Сфера – это оружие. Она не единственна в своем роде. Херувимам доверять не стоит.
Лещинский кисло усмехнулся.
– Можно подумать, у меня есть причины доверять тебе.
– Предположение: херувимы заберут нас на Сферы, чтобы подготовить и использовать в войне.
– Против кого же?
Тарбак хлопнул жабрами.
– Прошу извинить… – спохватился он.
– Ничего-ничего.
– Против тех, кто плетет паутину миров. Против тех, кто находится в ее центре.
– А кто находится в центре?
– Предположение: вершина иномировой экосистемы, к которой относятся фаги и паразит с Ша-Даара. Быть может, еще что-то, с чем мы еще не сталкивались.
– Предположение… – протянул Лещинский, постукивая авторучкой по краю стола. – Ладно, впишу твое предположение в сценарий, авось пригодится.
– Вопрос: так что же касается меня?
Лещинский не ответил. Подхватил грязную посуду и пошел к мойке.

7

Он плохо запомнил, как прошел остаток дня. Стоило выйти за порог Ресторации, как подоспел профессор с запотевшей бутылкой шотландского виски.
– Костя, надо нервишки подлечить, стресс снять, – убежденно проговорил он.
Лещинский махнул рукой, мол, черт с вами. Надо так надо. А тут еще Карл и Жанна подошли, потом подтянулась Старшая, успевшая принять с утра пару «маргарит». Сидели сначала в беседке на берегу озера, но ближе к вечеру, прихватив вяло отпирающегося Тарбака, переместились в Купальню.
– Вы все мне омерзительны! – хохоча, провозгласил Лещинский; он опасно балансировал на краю бассейна. – Я вас всех убью в финале пьесы!
– Гениально! – восхитился пьяным голосом профессор.
– А себя? – поинтересовалась, покачивая ножкой, вредная Старшая. – Тоже убьешь?
– Себе я омерзителен сильнее прочих, – подмигнул ей Лещинский.
– Ты – закомплексованное чмо! – вынесла вердикт Старшая и звонко рассмеялась. А потом добавила серьезно: – Если ты всех укокошишь в финале, то кому, твою мать, будет интересна такая пьеса?
А дальше – как отрезало. Глухая стена. Таблеточки, отштампованные в Госпиталии, избавляли от головной боли и тошноты, но память не возвращали.
Солнце, как всегда, жарило сквозь стеклянный купол, суля очередной жаркий и ленивый день. Лещинский скинул халат и кинулся к бассейну, чтобы с разбегу плюхнуться в прохладную воду.
Вовремя затормозил. Вчера кто-то сбросил в бассейн кадки с фикусами и карликовыми пальмами, которые остались в Купальне от последней гавайской вечеринки. Вода была бурой от грязи, по глади плавала листва и мелкий сор.
Лещинский хлопнул в ладоши.
– Убрать здесь все! – крикнул он, разбудив эхо. – Что за свинарник! Расслабились тут все!
Ему никто не ответил. По грязной воде скользили золотые бляшки солнечных бликов. Тогда Лещинский подобрал халат, накинул его на одно плечо и побрел в актовый зал, откуда доносилось бессмысленное бренчание на фортепьяно.
Едва он пихнул ногой двери, как в нос ударил запах перьев. Оказалось, что на сцене расположилась компания сизых птичников. Деловито курлыча, они перебирали браслеты и ожерелья, инкрустированные сияющими каменьями. За фортепьяно сидел старый, изрядно полысевший птичник и увлеченно терзал клавиши обтянутыми перчатками рукокрыльями.
– А ну, кыш! – Лещинский взмахнул руками. – Чего здесь забыли?
Птичники уставились на него черными жемчужинами глаз. В их взглядах читалось недоумение и детская обида.
– Если не участвуете в постановке, тогда катитесь в свой курятник! – пояснил Лещинский, поигрывая поясом халата, словно плеткой. – Мало вам, что ли, других мест в Санатории?
Расстроенные птичники собрали побрякушки и удалились, насорив на полу пером и пухом. Лещинский же вынул из растянутого кармана блокнот, ручку, затем уселся на край сцены и принялся работать. Завтракать не хотелось, таблетки прочистили мозги, мысль текла ясно и без усилий. Изредка он вставал, проходился по сцене туда и сюда, делал жесты, бросал в пустой зал фрагменты из диалогов, представляя себя тем или иным персонажем.
Потом в зале посветлело. Лещинский поднял взгляд и увидел Херувима, сидящего на последнем ряду.
– Что-то вы зачастили… – пробурчал бывший гвардеец.
– Дык время поджимает. – Херувим хлопнул ладонями по подлокотникам.
– Защита от фагов может дать брешь? – поинтересовался Лещинский.
– Нет, – отмахнулся Херувим. – Мы продали все билеты на премьеру. Если не запустим спектакль в срок, то могут возникнуть проблемы. В том числе – и с размещением на Сфере.
– Дело движется, – в который раз повторил Лещинский. – Финал уже вырисовался. Сейчас позову Гарреля и профа, и мы быстренько, в шесть рук, перепишем черновик.
– Финал должен быть неожиданным! – с нажимом проговорил Херувим. – Отписки мы не примем!
Лещинский вздохнул и развел руками.
– А Гарреля здесь больше нет, – вдруг сказал Херувим.
– Чего? – не понял Лещинский. Таблеточки из Госпиталии неожиданно перестали действовать, в один миг вернулась отупляющая, мучительная боль и тошнота. Лещинский схватился за виски.
– Ну, надо же было вас каким-то образом стимулировать. Мы забрали Гарреля и Сон-Сар на Сферу. По-моему, это справедливо. Они заслужили.
Лещинский спрыгнул в зал.
– Как забрали? Зачем? – выпалил он, чувствуя, как пол шатается под ногами. – Да вы что, сговорились все? Как же я без Гарреля? За что?.. – Чтобы не упасть, он вцепился в спинку кресла первого ряда.
В тот момент он думал лишь о том, что Гаррель – единственный человек, точнее – не человек, но это не суть важно, который был рядом и под Чертовым Коромыслом, и в Пыльном Чистилище, и здесь – на Эдеме. Гаррель был другом, братом, советником и опорой. И сейчас эту опору так легко, без предисловия, без предупреждения, одним махом – выбили.
– Вы встретитесь с Гаррелем и Сон-Сар на Сфере. – Похоже, для Херувима это было само собой разумеющимся. Лещинскому же захотелось сомкнуть пальцы на тонкой шее под сияющим личиком.
– Естественно, если вы прекратите тянуть кота за хвост и сделаете, что от вас требуют, – договорил Херувим.
– Я не справлюсь без Гарреля! – закричал Лещинский. – Он – и сценарист, и костюмер! Он, в конце концов, играет одну из главных ролей! Как вы посмели вот так просто взять и забрать его? Не предупредив! Не посоветовавшись!
Херувим покачал головой. По деревянным панелям на стенах заскользили световые блики.
– Ваше дело, Константин, – сценарий. Роли мы распределим сами. И играть будут не насельники из Санатории, а херувимы.
Это было уже слишком. Лещинский вскипел. Саданул кулаком по спинке кресла, выбив облачко пыли.
– Да вы и пьесу мою собрались заграбастать! – Он решительно зашагал к Херувиму, не прекращая на ходу орать и размахивать руками: – Суки! Мрази! Достали! Эта пьеса – моя жизнь! Идите на хрен!
Херувим вздохнул. Его свечение поблекло, и в следующий миг он растаял, оставив после себя лишь легкий запах пота. Сиденье кресла, с которого исчез вес, поднялось, громко стукнувшись об спинку.
Лещинский выругался, затем прочистил осипшее горло. Шикнул на птичников, сунувших любопытные клювы в приоткрытую дверь.
– Костя! Костя! – послышался голос профессора Сахарнова.
Лещинский обернулся: Аркадий Семенович стоял на сцене, одетый во фрак. Одной рукой он держал поднос, на котором имелась бутылка шампанского, фужер и легчайшие закуски; через вторую руку профессора было перекинуто белоснежное полотенце.
– Кушать подано! – объявил Сахарнов и с достоинством поклонился.
…Сфера затмила солнце, и на Эдем опустились сумерки, чуть унимая полуденную жару.
Лещинский вышел на крыльцо Санатории. Был он по-прежнему в халате и шлепанцах. От выпитого шампанского приятно кружилась голова и почему-то хотелось икать.
В аллее Лещинский увидел Натали, Майка Дремлющего Ветра и с полдесятка птичников. Все – с пухлыми рюкзаками, все – в походной одежде и обуви. Лещинский понял, что если бы он вышел из Санатории минутой позже, то аллея была бы уже пуста.
– Наташа! – позвал он.
Натали подняла глаза на Лещинского, насупилась, что-то негромко сказала Дремлющему Ветру – тот кивнул в ответ – и, заставив птичников расступиться, двинулась к крыльцу.
– Наталья Джоновна, что это значит? – спросил Лещинский строго.
Натали пожала плечами:
– Только то, что ты видишь: мы уходим, – и, не позволив бывшему гвардейцу бросить следующую реплику, проговорила: – У тебя есть пять-десять минут, чтобы собрать пожитки и догнать нас.
Лещинский заглянул в глаза Натали, потом положил ей руки на плечи. Натали настороженно улыбнулась.
– Эдем – это не только Санатория, – проникновенно проговорил Лещинский. – Спать придется под открытым небом, а есть – что бог пошлет. За территорией не будет Ресторации и куриного супа на обед!
– Думаешь, зачем мы ведем с собой столько птичников? – Натали пихнула Лещинского в бок. – Шучу я. Не в супе ведь дело. Эдем настолько мал, что мы успеем обойти планетку прежде, чем у нас закончатся продукты. Ну что ты в самом деле! Жили мы раньше без Рестораций и Купален.
Лещинский издал нервный смешок.
– Херувимы ждали от нас определенной отдачи…
– Плевать на херувимов, – Натали тряхнула челкой. – Надоело сидеть в четырех стенах, дожидаясь у моря погоды. И этот вечный пьяный визг тоже надоел.
– Что ж… – Лещинский запахнул халат, затянул пояс. То ли шампанское, то ли переизбыток чувств к Натали разбудили в нем желание резать правду-матку. – Херувимы предоставили нам убежище от фагов, поселили в Санатории, где мы катались, как сыр в масле. Действительно – плевать на херувимов, они мне, в общем-то, никогда не нравились. Даже не могу понять, какого они пола. Я пойду с вами, но есть одно условие…
– Одно? – Натали, смеясь, подняла указательный палец.
– Да, одно. – Лещинский повторил ее жест. – С нами идет еще лысый кретин с жабрами на морде.
Натали помрачнела.
– А без Тарбака никак нельзя?
– Исключено, – покачал головой Лещинский. – Я к нему испытываю особые трепетные чувства. Об этом все знают.
– Хм… – Натали поджала губы. – Даже какая-то ревность просыпается… Ну ладно. Только пусть не хлюпает жабрами, меня раздражает этот звук.
– Он уже исправляется, – Лещинский поцеловал Натали в лоб. – Я за ним. Одна нога здесь, другая там. Если хотите, можете идти, а мы вас догоним.
Натали махнула рукой.
– Подождем, так уж и быть. Покурим пока.
Лещинский побежал к озеру. Майк Дремлющий Ветер бросил на бывшего гвардейца неприязненный взгляд.
Грог-адмирал Сылт читал «Искусство войны» Сунь Цзы, устроившись на кушетке Тарбака. После ухода Оксанки Лещинский назначил старого вояку присматривать за наблюдателем Пути. Он рассчитывал, что грог-адмирал будет держать «грязного кыри» в ежовых рукавицах и уж точно не позволит и шагу ступить без разрешения.
Но Тарбака в бунгало не оказалось.
– Где? – сразу спросил Лещинский.
– Ушел на фаго-ферму, – ответил, взглянув над очками, грог-адмирал.
Лещинский даже не подумал выйти из себя. Сильные эмоции закончились. Он тонул в апатии, как в прохладной озерной воде. И не было никого, кто бы протянул ему руку помощи.
– Как же вы допустили? – спросил он, приваливаясь спиной к дверному косяку.
Грог-адмирал послюнявил палец, перевернул страницу.
– Я смотрю на вас, молодой человек, и все сильней моя печаль, – неспешно проговорил старый вояка. – Ваша болезненная привязанность к этому недоцентури очевидна каждому обитателю Санатории. Все шушукаются у вас за спиной, не смея осуждать открыто. Я посчитал, что смогу вернуть вас на путь истинный, если поспособствую исчезновению кыри с Эдема. К тому же вредителю-кыри нечего делать на Сфере – объекте, с которым связаны все наши надежды на мирное и благополучное будущее. Есть на Центурии пословица, может, слышали, – если жвачка горьковата, значит, кыри виноваты.
Сказав это, грог-адмирал выплюнул жевательную массу на ладонь, смял в ком и предложил Лещинскому.
– Я не буду, – почти вежливо произнес Лещинский. – Вы знаете, что сделали? Вы только что убили пару тысяч человек.
Грог-адмирал почесал пупырчатую лысину.
– Не выдумывайте, молодой человек. Я избавил наше общество от неуживчивого, эгоистичного существа с грязными мыслями. Существа, которому изначально было не место среди нас. Точнее, он сам решил уйти, я же не воспрепятствовал. А его бунгало мне нравится. Пожалуй, перетащу свои вещи сюда, – и грог-адмирал сделал вид, будто погрузился в чтение.
Лещинский повернулся и вышел. К Санатории он то бежал, то брел шагом. Никак не мог определиться, что следует предпринять, разрываясь между стремлением предотвратить то, что произошло в прошлом, и строить хрупкое, словно нить вселенской паутины, будущее.
Собственно, и в походе Натали он не видел перспективы. Но встряхнуть жирки и чуть сменить обстановку ему бы не помешало. Слегка насолить херувимам…
Натали спешила ему навстречу.
– Тарбак идет? – спросила она с нетерпением.
– Я должен его вернуть, – бесцветно пробормотал Лещинский.
– Ну что опять стряслось? – Натали достала пачку тонких сигарет, вытряхнула одну и защелкала зажигалкой.
Лещинский забрал зажигалку и помог Натали прикурить.
– Ты… знаешь что? Ты иди… – он подумал, что Гаррель, вернув квадроцикл в Машинариум, наверняка не забыл поставить аккумуляторы на подзарядку. – Я возьму квадрик, и… в общем, я быстро… Я догоню!
Глаза Натали засияли в сумерках, точно она была арсианкой.
– Да ты совсем рехнулся со своим Тарбаком! Объясни толком, что произошло!
Лещинский потянулся к Натали, чтобы обнять, но она отшатнулась. Тогда пришлось признаться:
– Я уже встречался с Тарбаком! Для меня – это прошлое. Для него – будущее. Именно из-за него продолжится цепочка моих перемещений с планеты на планету, и, в конце концов, я попаду на Эдем!
Натали нахмурилась.
– Я тебя не понимаю. Быстро рассказывай, что у тебя на уме, слышишь?
– У меня нет времени на лекцию, смотри, – он развел руки. – Фаги перемещают нас не только в пространстве, но и во времени. Пространство и время связаны, – он свел ладони.
Натали кивнула.
– Это знает каждый.
– Так вот, – горячо выдохнул Лещинский. – В моем прошлом Тарбак уничтожит Колонию, погибнет очень много людей. А я – убью его. Для него – это будущее, которое я хочу предотвратить. Для меня – прошлое, которое я хотел бы забыть.
– Ты хочешь помочь своей жене, – просто сказала Натали.
– Не буду спорить! – воскликнул Лещинский. – Естественно, я хочу помочь и ей, и тысячам жителей Колонии.
– Так сразу бы и сказал, – Натали нервно курила. – Пудрил всем мозги. Зачем были все эти секреты? Неужели бы мы тебя не поняли?
– Спасибо, дорогая! – Ладони Натали оказались в ладонях Лещинского. – Вы подождете меня?
– Догонишь, – Натали освободила руки. – Ты ведь на квадрике, а мы – пешком.
Это было вроде дежавю. Вчера они с Гаррелем так же гнали по дороге, пересекающей речную долину, и так же пестрели кувшинки и плескались невысокие волны по обе стороны. Затмение закончилось, в безоблачном небе сияло солнце. Над асфальтом колыхалось жаркое марево.
Но сегодня – это в последний раз, Лещинский решил твердо. В Санатории не было оружия, в Машинариуме нашлась мощная отвертка с острым жалом. Если Тарбака еще не сожрали фаги, то Лещинский вставит ее лысому кретину в затылок, а остальным скажет, что, мол, он опоздал, мол, Тарбак успел переместиться. Все равно никто, находясь в здравом уме, не сунется за ограду фаго-фермы.
Само собой, Лещинский не хотел убивать наблюдателя Пути во второй раз. Он вообще не желал никому зла. Все, о чем он мечтал до сегодняшнего дня, – это чтобы все жили долго и счастливо на защищенной от фагов Сфере.
Но сначала Оксанка, потом потеря Гарреля, теперь вот Тарбак идет навстречу своей судьбе, суля либо новые скитания, либо гибель множеству людей.
К черту все временные петли и парадоксы, ему плевать. Он предотвратит трагедию, которая случилась с его же, Лещинского, участием. Ведь это именно он некогда помог Тарбаку добраться до центра управления орбитальными мазерами.
Сквозь запотевшие очки противогаза было видно, что ворота фаго-фермы, как всегда, приоткрыты. Как будто здесь ждут посетителей…
Лещинский набычился и вдавил акселератор. Маску раздуло от крика, а собственное дыхание опалило кожу.
Могучий удар своротил створку ворот в сторону. Квадроцикл влетел во двор. Прежде чем широкие колеса пошли юзом по затянутому выделениями и склизкими сетями двору, Лещинский успел увидеть, что Тарбак стоит на коленях перед десятком фагов, а те раскрыли пасти и выворачиваются-выворачиваются-выворачиваются…
Лещинский крутанул руль. Квадроцикл завалился набок и перевернулся, продолжив движение по инерции вперед, на Тарбака, окруженного огненно-красными желудками фагов.
Бывший гвардеец вывалился из седла, сурово приложился спиной об пол, хотя падение смягчили переплетения внешних внутренностей фагов. Проехавшись на спине метров пять, Лещинский врезался в плотный студень ближайшего фага.
Квадроцикл же сбил Тарбака и заставил алчно трепещущие желудки втянуться.
Лещинский застонал, поправил маску. Затем рывком вскочил на ноги, выхватил из-за пояса припасенную отвертку. Двинулся нетвердой походкой к вяло пытающемуся подняться Тарбаку. От адреналинового опьянения Лещинский не чувствовал боли от ушибов и ссадин.
Специфическую вонь фагов, которая просачивалась внутрь противогаза, он тоже почувствовал не сразу.
Тем временем на фаго-ферме становилось светлее. Лещинский поднял взгляд и увидел, что на заборе сидят, свесив ноги, несколько десятков херувимов. Точно древние римляне, они приготовились смотреть схватку идущих на смерть рабов.
Тарбак поднялся. Он отряхнул колени, хлопнул жабрами и уставился на Лещинского.
– Мой Путь не заканчивается на этой планете, – сказал он. – Твой – тоже.
– Как бы не так, – отозвался Лещинский, хотя его, вероятно, никто не услышал.
Сочащийся слизью желудок самого жирного фага смахнул Тарбака: был, и нет. Тот даже не успел ничего понять. Силуэт наблюдателя Пути появился внутри обтянутого полупрозрачной мембраной цилиндра.
– Нет! – закричал Лещинский. – Нет! Пожалуйста, нет!
Херувимы смеялись. По забору метались световые блики.
– Что со сценарием, Костя? – спросили его сзади.
– Наша реальность рушится, – сказали сбоку.
– Вы хотели добить разваливающуюся Вселенную, создав временной парадокс? – окликнули его с другой стороны.
– Очень умно, Костя!
– Вы закончили сценарий?
– Пространство и время трещат по швам, все перемешалось.
– Древние боги просыпаются, мифы оживают.
– Нам нужны сценарии от таких, как вы, чтобы удержать реальность.
– Чтобы все соответствовало действительности, Костя.
– Сценарии – это шаблоны. Паттерны.
– Вы закончили сценарий?
– Где сценарий? Вас ждет Сфера.
У Лещинского зарябило перед глазами от световых бликов. Куда бы он ни бросил взгляд, всюду были сияющие лики. И голоса… Голоса звучали непрерывно. Голоса спрашивали, требовали, поясняли, умоляли, успокаивали, угрожали…
А над всеми тяжело нависала Сфера, которая заметно прибавила в объеме за минувшую ночь.
Лещинский повернулся к воротам. Ему показалось, что он видит стоящих на смотровой площадке Натали и Майка Дремлющего Ветра в сопровождении свиты птичников. Он хотел идти к ним и даже вроде бы пытался это сделать. Но каждый шаг почему-то не приближал, а отдалял его от ворот, и тогда он понял, что пятится.
– Сценарий, Костя! Вы написали сценарий? Что там со сценарием? Где сценарий?
Лещинский последний раз взглянул в сторону Натали.
– Он в плену у призраков прошлого, – сказал, наклонившись к уху Натали, Майк Дремлющий Ветер, и птичники закурлыкали, поддакивая. – Ему не вырваться.
Натали расстроенно покачала головой, затушила сигарету об перила, затем забросила на спину рюкзак и пошла туда, куда вел ее индеец.
Тогда Лещинский стянул двумя руками маску. Посмотрел, щурясь, на мгновенно притихших херувимов, и сказал с усмешкой:
– Вот вам сценарий!
И в следующий миг желатиновая мембрана отделила его от Эдема.

Эпилог

Внизу, под глинистым откосом, оказался ручей. Человек сполз на животе, цепляясь за жесткую, сухую траву и выступающие корни, уткнулся лицом в ледяную влагу и пил долго, пока не заломило зубы. Потом отстранился, перевернулся на спину. Мокрое лицо студил нежаркий ветер. Человек смотрел в низкое хмурое небо, по которому проносились серые клочья облаков.
Новый мир, очередной в бесконечной цепи. Нет у этой пьесы финала. Зря старался.
Лежать было неудобно. Корни впивались в спину. Нужно бы встать, выползти из овражка, отправиться на поиски убежища. И пропитания. Это не Эдем.
Голый человек на голой земле. Но ничего, дышится свободно, вода питьевая. Наверняка найдется что-нибудь съедобное. Выживем. Может, удастся повстречать кого-нибудь из старых знакомых.
Человек представил, как обрадуется, завидев долговязого арсианца. Или старика, чьи пальцы похожи на узловатые корни жгучей осины. Или девочку-подростка, как будто нарисованную акварельными красками. Или женщину, чьи волосы до сих пор хранят соломенный запах прерии…
Он поднялся, выбрался из овражка. Огляделся. Во все стороны, сколько хватал глаз, тянулась унылая, слегка холмистая равнина. Метелки сухой травы, что шелестели под ветром, клочковатые облака, плавные очертания холмов, – к этому миру привыкнуть будет легче, чем к Чертову Коромыслу или к Пыльной планете, хотя вряд ли здесь будет так же комфортно, как в Санатории на Эдеме.
Справа, примерно в километре от овражка, виднелась серая щетина леса. А слева, у самого горизонта, чернели развалины. Все-таки – цивилизация. Человек уныло вздохнул, цивилизация – это всегда проблемы.
Он взобрался на невысокий холм, точнее – на гребень широкой плоскодонной котловины, посреди которой лежало нечто, напоминающее форштевень гигантского парусника или корпус исполинской опрокинутой ракеты. Из опутанного петлями высохших растений утолщения торчала ржавая мачта, ощетинившаяся перпендикулярными штырями. В конструкции этого сооружения было что-то неуловимо знакомое. Быть может, он видел нечто похожее в голливудском фильме или в какой-нибудь компьютерной игре.
Человек двинулся вдоль гребня. До центра котловины, где покоилась конструкция, было не меньше километра, но даже на таком расстоянии сооружение поражало воображение. Какого же уровня развития успела достичь здешняя цивилизация, если позволяла себе такое? Неудивительно, что все здесь теперь разрушено. Фаги не могли оставить без внимания океан техногенного излучения, который наверняка заставлял планету сиять на весь ближайший космос, подобно маяку.
Человек осознавал, что поверженная громада может оказаться источником радиации, но искушение подойти поближе было слишком велико. Да и не походила на радиоактивную пустошь местность вокруг руин. К корпусу подступили деревья, над решетчатым утолщением, напоминавшим исполинскую корзину для мусора, кружились птицы. Человек нашел даже тропинку, что вела с откоса ко дну котловины. Если есть тропинка, значит, кто-то по ней ходит. А если ходит, значит, бояться нечего.
Человек спустился и, петляя между заросшими валунами угловатой формы, направился к конструкции. Он прошел около половины пути и вдруг остановился как вкопанный. Это было как вспышка, но которая не ослепляет, а, наоборот – обостряет зрение. Низкое небо с клочковатыми облаками, метелки сухой травы, котловина с поверженным левиафаном, над которым кружились черные птицы, – все в один миг прояснилось и наполнилось смыслом.
«Боже мой, – подумал человек. – Все оказалось так просто…»
Ноги у него вдруг ослабели, и он присел на угловатый валун, машинально провел по камню рукой, полюбовался собственной ладонью, испачканной кирпичной крошкой пополам с известкой. Потом посмотрел на изломанное бетонное тело Останкинской телебашни, лежащей поперек городских кварталов, разрушенных ее падением. Или – неумолимым течением времени. Или – нашествием фагов, привлеченных излучением башни. А вернее – и тем, и другим, и третьим. И четвертым. И пятым…
– Дома, – пробормотал бывший художественный руководитель, бывший гамацу, бывший гвардеец, бывший студент и бывший москвич Костя Лещинский, не замечая, как слезы катятся по небритым его щекам. – Дома…
И в следующий миг черная влажно блестящая сфера поднялась над Останкинской телебашней. Но это была не та Сфера, которую строили херувимы. У этой были восемь мохнатых хитиновых лап, на которых она легко и без лишнего шума перевалила через руину. Восемь пар глаз в два ряда не сводили взгляд с одинокой человеческой фигурки.
По натоптанной дорожке к человеку приближалась его судьба. Его недописанный финал. Поджидающая в центре построенной ею и раскинувшейся среди звезд Паутины Миров…
Силы покинули странника между мирами. Он не хотел, чтобы все началось сначала. Пусть приходит… Пусть приходит Бабушка-Паучиха Асабикаши, опутывает паутиной и уносит в свое гнездо, где наверняка, тоненько по-комариному попискивая, ждут ее вечно голодные детеныши и выворачиваются, выворачиваются, выворачиваются…
Слезы безнадежности и усталости навернулись на глаза бывшего гвардейца, он сморгнул их, но глаза продолжали слезиться, потому что их щипало… Щипало дымом, в который вдруг обратилась грозная паучиха.
Костя принюхался. Дым пах не пожарищем, скорее – дровами в печи. Обыкновенными березовыми дровами. И еще к этому запаху примешивался аромат пищи… Самой обычной пшенной каши, и кажется, даже с тушенкой. Рот бывшего режиссера-неудачника наполнился слюной. Ноги сами понесли его к источнику дивного запаха. И как только он сразу не заметил, что в тени поверженной телебашни притаился ладный на вид деревенский домик, над крышей которого поднимается душистый дымок. Костя в несколько прыжков достиг крылечка, но тут же рванулся назад. Кто знает, как его встретят хозяева? Может, дуплетом из двустволки. Мало ли хитников бродит по окрестностям… Поздно!
Скрипнула дверь. Кто-то легкими шагами вышел на крылечко. Костя замер, сгорбился, втянув голову в плечи.
– Господи, ну где же ты шляешься, Костик?! – вздохнула Оксанка, вытирая руки домотканым рушником. – Я уже второй раз обед разогреваю…